Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

стол в охотничьем зале перевернул, – словом, его с гастролей сняли. И песенка его была спета. Борислава окончательно разуверилась в своем артисте и категорически отказывалась улаживать его дела.

Машкино вранье не выходило у нее из головы. Какую роль играла в этом Софья? Что за сговор был между ними? Борислава пыталась дозвониться подруге во Владивосток, но никак не могла приноровиться к семичасовой разнице во времени. Несколько раз звонила – и все невпопад. Голос мужа оторвал ее от разговора с Машкой. «Сейчас опять начнется», – устало подумала Борислава и положила трубку. Весь следующий день ей было ни до кого, а потом Машка исчезла.

Звонок в Машкину дверь прозвучал громко и требовательно. Она вскрикнула и помчалась по коридору, испугав Петрушу, в панике покинувшего свой пост у нее на голове. По дороге Машка закрыла дверь в мастерскую, где на мольберте стоял почти законченный портрет Дениса.

– Собирайся, – с порога сказал он. – Поедем ко мне.

– А Петруша с Пипидой?

– Довезем. Собирай свои манатки.

– Я что, жить к тебе еду?

– У тебя есть выбор?

– Нет, – сказала Машка.

И это была чистая правда.

Глава четвертая. Бухта

К песчаным холмам

Прибит волною сломанный ствол,

А я, оглядевшись вокруг, –

О самом тайном

Пытаюсь хотя бы ему рассказать.

Такубоку

Московским утром, когда Денис увозил Машку с Патриарших, во Владивостоке день клонился к вечеру. Софья стояла у парапета набережной и смотрела на горизонт. Там серел мыс Песчаный, где она провела прошедшим летом всего один день – из самых отрадных вдали от родных пенатов. Острота впечатлений не убывала по мере того, как она обживала дальневосточные берега. Бухта Троица, Курильская гряда и остров, который она носила в себе.

Открытие собственного острова следовало дочувствовать.

Софья отправилась на мыс одна, сошла с катера и двинулась по незнакомой тропе, которая внезапно кончилась, но Софья сразу нашла именно то, что искала, – клочок песчаного берега без единой живой души. Он был зажат между двумя скальными выступами и спуск имел крутой. Кто-то бросил на камни сиреневую морскую звезду, влажную, может быть, еще живую, роскошную, жалкую. Софья спрятала находку в пакет. Высохшая и поблекшая, все еще остро пахнущая океаном, она лежит на Софьином подоконнике рядом с засохшей крабьей клешней и кубышками морских ежей, по-прежнему поражая красотой и размерами, – если, конечно, забыть, какой она была в родной стихии.

Софья припомнила, как спустилась к воде и устроилась возле огромного, нагретого солнцем валуна. Немыслимой прозрачности вода омывала две обозримые россыпи крупных камней. Пока дно было песчаным, она бродила в воде, натыкаясь на выбеленные водой раковины, а потом, за второй каменной россыпью, долго плавала между валунами над плантацией ламинарий.

Софья поеживалась: под ноябрьским ветром вспоминать летние заплывы стало неуютно. Залив приобрел оттенки стали, в небе тоже не наблюдалось особой гармонии. Надо было двигаться в сторону дома. Сегодня она провела семинар в Институте искусств, а первой парой была лекция в университете. Стоило взбодриться хотя бы чашечкой кофе, но было лень предпринимать лишние усилия, куда-то заходить, терять время за стойкой. Кто-нибудь обязательно привяжется с разговором. «Ладно, – решила Софья, – придумаю что-нибудь дома».

Домом была комната на шестом этаже институтского общежития. На шестом жили аспиранты и бесквартирные преподаватели, которые, как и Софья, прибыли сюда на несколько семестров.

Во Владивосток Софья приехала летом, три года назад. До октября она была свободна как ветер, и местные художники уговорили ее отправиться с ними на пленэр. Софья не стала изображать профессиональный интерес, ей просто хотелось на природу. Согласилась сразу, не раздумывая. Она еще не знала, что увидит Рисовую бухту, крохотный поселок на берегу, бухту Троицу с островами Ежами, сопку с хибарами живописцев – всё вместе объятое топонимом Андреевка, никак не объяснившим ей, почему в затылок дышат Корея и Китай.

Автобус был наполовину забит старой мебелью и рубероидом. На переднем сиденье расположился Буран, суровая помесь волка с сибирской лайкой, пес живописца Вукина. Гера Вукин, певец шикотанских красавиц, называл себя простенько – «мастер». У него были зоркие глаза-буравчики, лохматая борода и шевелюра, включающая все оттенки рыжего. В автобус с рубероидом он вошел с полным ящиком пива. Буран, неодобрительно относившийся к спиртному любого градуса, заворчал. Мастер совершенно серьезно представил Софью псу, произнеся ее имя. «Странно, что фамилию не сообщил», – подумала Софья. Когда она через два года зашла к живописцу домой, Буран, к ужасу жены Вукина, которая много натерпелась от песьего необузданного нрава, из дальней комнаты кинулся к Софье на грудь. Но это было всего-навсего приветствие. От Софьи потом долго пахло псиной, потому что Буран, закинув ей на плечи волчьи лапищи, облобызал ее шею, уста, нос и обе щеки. Его привязанности, если уж они возникали, были нежны и незыблемы. Софья хранит его фотографию и гордится выпавшей на ее долю собачьей дружбой.

Приближался час отправления. Буран лаял в полуоткрытое окно, призывая хозяина занять место в автобусе. Тронулись шумно: загремело, свалившись с сиденья, пустое ведро, затарахтели рулоны с рубероидом и прочая наваленная без разбору кладь. Автобус проехал мимо серых домов, знаменитых тем, что их строили дальлаговские зэки. Путь к причалу оказался недолгим, скоро подкатили к парому, уже глотавшему военные автомобили. Все, кроме Бурана, вышли из автобуса, чтобы пройти по трапу, а водитель вкатил автобус с гордо сидящим в салоне Бураном в брюхо парома. Софья на некоторое время осталась в одиночестве, подошла к борту и наблюдала за отплытием. Очертания берегов ежесекундно менялись, принимая облик фантастических существ: то огромный крокодил опускал в воду свою зубастую длинную пасть, то долготелая птица заваливалась на бок, подстилая под себя подбитое крыло и жалобно вытягивая шею. Вода за бортом бурлила и шумела.

Когда Софья вернулась в автобус, Вукин уже дирижировал застольем. На фанерном чемодане, заменяющем стол, помещался внушительный полиэтиленовый пакет с большими вареными креветками и на обрывке газеты высился холмик темной крупной соли. Софье выдали пластиковый стакан. Остальные пили пиво из горла. Софья разглядывала креветок, раздумывая, стоят ли они того, чтобы испачкать об них руки и потом всю дорогу благоухать, как рыбная свалка. Мастер крякнул, выбрал самый крупный экземпляр, ловко вылущил и впихнул Софье в рот. Она от неожиданности проглотила угощенье целиком и только было собралась поблагодарить и попросить не беспокоиться, как он повторил свой маневр. Буран, сидя рядом, одобрительно бил хвостом. Вторую креветку Софья зажала зубами, и ее хвостик лежал на Софьиной губе.