Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

она, в прекрасном расположении духа, бодро шагала вдоль Рисовой бухты – прямо по кромке прибоя. Сплошная стена дубняка, казалось, укрытого одной общей кроной, повторяла линию берега. Волны почти не поднимались над гладкой поверхностью бухты. Восьмислойные облака, зародившиеся над Китаем, лениво выстроились на горизонте в ряды пагод. Сейчас их отнесет ветром в Японию. Это совсем недалеко. Там они станут первой строкой стихотворения: «Якумо сасу…» («Восьмислойные облака вздымаются…») – Какиномото Хитомаро оплакал длинноволосую девушку, которая не нашла ничего лучшего, чем утопиться. Утопленница все всплывает и всплывает в его памяти. И ему не остается ничего другого, как взяться за флакончик с тушью и вывести кисточкой: «Восьмислойные облака вздымаются, черные волосы девы из Идзумо в волнах плывут».

Свою мечту о Курилах Софья смогла осуществить только через год. Она шла на Шикотан на теплоходе «Мария Савина» в паре с московским поэтом, уроженцем этих мест. В столице они знакомы не были, но теперь их поместили в соседних люксах. У Софьи особенно не было времени осмотреться, потому что началась болтанка. Софьин морской словарь был до отвращения убог. Она путала шпангоут с плашкоутом. Но была уверена, что ее каюта находится в самой безопасной части судна. Никто ей не объяснил, что и за деньги можно получить только относительную безопасность. Выбрать каюту подешевле она все равно бы не могла, потому что определилась на «Савину» в последнюю минуту. Лучшая каюта – это два койко-места, комод, зеркало, намертво привинченный к палубе столик с креслами, бархатная обивка, два больших иллюминатора, в которых ходуном ходят волны, тесная душевая с парой-тройкой ленивых тараканов. Софья еще успела разок посетить ресторацию, главную переборку которой занимала белоствольная березовая роща, наверняка кисти кого-нибудь из местных шишкиных. Из-за болтанки судно опаздывало и в конце концов пришло на сутки позже положенного. Укачало Софью вовсе не так мучительно, как она по описаниям представляла себе, уверовав в ужас морской болезни. Правда, с койки она не вставала. Ей хорошо были видны чудовищные волны в иллюминаторе, казавшиеся величиной с дом. Возможно, это был обман зрения. Поэт спокойно передвигался по судну и время от времени проведывал Софью. Он даже вызвался принести ей обед в каюту, но Софья в ужасе замотала головой. Но потом у него дико разболелся зуб. Зуб его мучил гораздо свирепее, чем морская болезнь – Софью, которая, наоборот, ощущала себя как под наркозом. Наяву перед глазами плыли видения, похожие на цветные видеоклипы. Ничего мучительного в ее состоянии не было, скорее она испытывала некую убаюканность и несравненную расслабленность, как после любви.

Поэту надоело изводить себя зубной болью, он пошел к судовой врачихе и лишился зуба. Освободившись от страданий, сладко уснул перед самым прибытием на Шикотан. Уже все пассажиры давно были на плашкоуте, когда спящего поэта и блаженно дремлющую Софью обнаружила в каютах удивленная горничная. Она уже собралась делать приборку и начала, по счастью, с люксов, стоящих особняком. Горничная тормошила поэта, а Софья наконец сама сообразила, что путешествие подошло к концу. От остальных пассажиров Софью и ее соседа уже отделяла изрядная полоса воды, когда поэт влетел на мостик и заорал диким голосом на всю Малокурильскую бухту:

– Вернуть плашкоут!

Плашкоут, конечно, не вернули, но за ними с берега прислали маленький буксир, с капитаном которого они потом свели тесное знакомство.

Все живописцы уже на острове. Идет сайровая путина. Нерестится горбуша. На Шикотане – сухой закон, заливаемый высокоградусной влагой в бутылях и трехлитровых банках, выдаваемых в продуктовом магазине капитанам сейнеров по запискам от директора рыбокомбината. Художники не были обделены, директор слыл в некоторой мере меценатом.

На шикотанском пленэре из незнакомых – Стриж со своими нежными акварелями, куда более блеклыми, чем натура. Дальневосточники пишут сочно и густо. Москвич нервно улавливает внешние перемены и туманную зыбкость уплывающих в неизвестность островов. У Стрижа и отхожее место с помойкой, заваленной рыбьими головами и пузырями, с кулисами сопок, пагодой шикотанской ели и розовым – к ветреному дню – небом выписаны тонкой, изнеженной кистью. Он пишет сад камней – базальтовые валуны японского кладбища, ножницы низко летящих ласточек, стригущих вечнозеленый островной дерн. Под стрелкой бамбука напряглась воображаемая цикада – Стриж воспроизвел ее немое пение. Он кажется старым знакомцем. Днем Стриж, похожий на столичного бомжа, бродит по острову с этюдником, а ночью поет под гитару и в антрактах пьет горькую под дармовую закусь. Рыбные деликатесы поставляет уже знакомый Софье капитан буксира. Капитан известен странным хобби – он делает экслибрисы. Сидит в углу, время от времени прикладывается к стакану и режет экслибрис на куске резины, отхваченной от шанца. А Стриж артистично владеет ситуацией, голосом и гитарой.

Вообще говоря, натура застенчивого Стрижа была тихим омутом с полным набором чертей. Это стало ясно в тот нечаянный час, когда он, отложив кисть, внезапно произнес:

– Желаю надраться до изумления.

Желание осуществилось с лихвой. Уединившись на горке с трехлитровой банкой желтого портвейна в лиловых кустах высокого ириса, он закончил вечер в беготне вокруг бараков, населенных работницами рыбокомбината, с огромным резаком в руке, никого не оповещая о цели своего забега. Дело кончилось миром. На заре Стриж нашел самый холодный водоем на острове – озеро, образованное водопадом. Заплыв был столь же экстремален, как и забег. Температура озера была ниже нуля, да Стриж и под водопадом постоял некоторое время. В свой барак он вернулся чистым, как дитя, и без объяснения своих поступков стал исправно выходить на этюды. Правда, не менее недели он ни с кем ни о чем не говорил, как бы приняв обет молчания. Нечто необъяснимое было и в том, что, покидая остров в конце путины, он оставил все свои изысканные картонки в углу барака кучей, внавал, в подарок неизвестно кому и чему. Может быть, это было диалогом с судьбой.

Софью поселили в полупустом бараке за символическую плату. Особа по прозвищу Шиньон выдала ей белье и синее солдатское одеяло. Две кухни на барак, провонявшие рыбой, дырявые рукомойники, ведра с рыбными отходами. То ли рабочее общежитие, то ли казарма. В казарме, наверное, значительно чище. Одно слово: барак. Окно Софьи упирается в сопку, но она часто сидит в конце коридора на подоконнике окна, смотрящего на бухту. У окна стоит изогнувшаяся в поклоне сосна. Ее пишет Вукин. Чаще всего сосна сопротивляется его нетрезвому напору, не желает служить натурой пастозной живописи. Тогда Вукин отставляет сосну и принимается за Софью, сидящую в окне барака. Но вскоре с тоской осознает, что и натурщица не по нему. Вукин бросает кисть и уходит к рыбакам, в