Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

спинами – обрыв, бездна, край неба и поднимающиеся из воды плечи вулкана Тятя-Ямы. Софья – во сне – думает: «У них, оказывается, есть не только свой Шишкин, но и свой Таможенник Руссо. Но мы-то почему должны каменеть, исполняя чужие роли?» Во сне она сердится, возмущается, выясняет, кто посмел вывесить ее на посмешище.

«Почему у моей подкорки – утяжеленная статика примитива, а не блуждающая дымка Лорансен? – думает Софья, просыпаясь. – Почему я не брожу среди деревьев с овечками в образе женщин и с прекрасными длинномордыми собаками, похожими на беззащитных ланей? И почему мне все же не кажется странным, что после своей смерти Лорансен поселилась в Японии?»

Парный портрет Аполлинера и Лорансен она видела на стене московского музея в последний раз давным-давно и мысленно с ним никогда не соотносилась. Наверное, и подкорка подвержена морской качке, съехала с обычного курса.

Старая галоша, носящая имя актрисы императорских театров, неуклонно тащится к материку, удаляясь от островов, жителям которых импонирует атмосфера поэзии и легкой грусти. А здесь никому, кроме Софьи, нет никакого дела до окутанных газовыми шарфами женщин с удлиненными печальными глазами, до гармонии серого и розового, сиреневого и зеленого. И она едва ли когда-нибудь сумеет посетить музей господина Такано в Татесина. Софья, по незнанию японского, даже не уверена, что именно так звучит название местечка в двухстах километрах от Токио, где архитектор Мамуро Сато построил для японского бизнесмена, скупившего почти все шедевры Лорансен, постмодернистский дворец.

Что бы делала Мари, назвавшая свой автопортрет «Женщина-конь», в грязном шикотанском бараке, глядя на каурого уродину, положившего морду к ней на подоконник, и на раблезианскую свинью с поросятами, разлегшуюся на пороге? Но Софья тут же сама идет на попятный, избавляясь от спеси, с которой иногда говорят о Лорансен ее коллеги-мужчины. Софья уверена, что с этим портретом все не так просто. Не стоит изображать Мари парижской куклой. Но до чего же сказочной была игрушка, способная осчастливить любую девочку в позапрошлом веке! Теперь эти фарфоровые головки, льняные волосы и свинцово-синие глаза можно обнаружить разве что в музее или в дорогой антикварной лавочке. «Парижанки» учили своих маленьких хозяек любить шелк, ленты и кружева и на всю жизнь делали им прививку парижского шарма, а Софья, слывшая среди друзей красавицей и умницей, вовсе не кукла, никогда не осчастливит маленькую девочку ни появлением на свет, ни волшебной игрушкой. У Лорансен не было детей, возможно, из-за последствий аборта от Аполлинера. Но у нее была приемная дочь, может быть, дальняя родственница. Она распродала полученные в наследство любимые работы Лорансен, все, что было в ее квартире. Шестьдесят эстампов, триста восемьдесят пять рисунков и акварелей, тридцать тетрадей для эскизов с тремястами набросками и тридцать одно полотно…

Она бормочет строки, посвященные Мари Аполлинером:

Как знать мне, что будет с тобой?

С тобой и с твоими руками,

Опавшей осенней листвой?

Бродил я по берегу Сены

Со старою книгой в руке.

И боль, наполняя мне вены,

Была, словно влага в реке,

Струящейся и неизменной…[27]

Когда они встретились, Мари было двадцать два года, она была худенькая, с двумя косами за спиной, скуластенькая, с талией такой тонкой, что она помещалась в сомкнутые ладони. Существо, одновременно очаровательное и невыносимое. Язычок острый и безжалостный. Независимая, надменная, неуступчивая. Пухлые губы и косящий взгляд. Незаконорожденный ребенок. Живет за мостом Мирабо вдвоем с матерью, строгой нормандкой. В доме царит кошка Пуссикет – на вышитой старой мадам Лорансен подушке сидит, как божество. Мари раздражает друзей поэта: «И она – художница? Эта востроносая пичужка с лорнетом?» Еще больше она раздражает женщин – подруг и натурщиц, – не желая вписываться в их мирок. С притворной покорностью материнской воле возвращается в «Храм Пуссикет», облачается в рабочий халатик и пишет, пишет вещи, отмеченные печатью особого вкуса, женского вкуса. Не скрываясь, любит старомодные журналы для девиц и дышащие чувственной негой персидские миниатюры. Ускользает от богемы, чтобы писать свою прирученную природу, хорошо сложенных девушек, амазонок в больших шляпах с розовыми лицами и неподвижными глазами, в которых застыло властное ожидание. Лица-маски вовлекают в любовную игру, в которой перемешаны невинность и порок, и больше иллюзий, чем самой любви.

Кокто, ее друга, не раздражали девушки с треугольными лицами из гипса и лунного света с веерами, похожими на жалюзи. Эти девицы взирали на мир большими черными глазами, резвились, играли с собаками, которых можно было принять за ланей или единорогов. Она отломала кусок луны, чтобы сделать из нее себе кисть.

– Между фовистами и кубистами

лань попала в ловушку, быстрая…[28] –

это уже стихи Кокто. В них упоминается имя «Софи». И эта Софи – русская. Невидимые нити опутывают далеких друг от друга людей, даже тех, кого разделяет время. Софья усмехается над скрытыми пружинками своих эссе, которые она с недавних пор пишет для популярных журналов. «Для денег», – упрекает она себя, но тут же и признается, что ей эти затеи просто нравятся.

Кокто побывал в Японии в 1936-м, а Лорансен – только после своей смерти.

Даже господ Кокто и Такано можно, оказывается, связать одной нитью – приверженностью к живописным затеям Мари, прозванной когда-то пичужкой с лорнетом. В честь месье Кокто в Японии устраивали приемы издатели газет и Министерство иностранных дел, рядом с ним посадили маленькую гейшу из Симбаси, которая дрожащим голоском произнесла с трудом заученную фразу: «Je suis enchantee»[29]. А на прощанье подарила ручное зеркальце из лаковой кожи с позолотой, которое он растроганно увез в Париж и, может быть, показывал Лорансен. И Мари, которая сама писала стихи, наверное, слушала его опусы о сумо, кабуки и гейшах еще до того, как они были опубликованы в «Paris soir».

Роден называл ее завирушкой, птичкой. Однажды Мари призналась: «Когда я была маленькая, я любила шелкового мальчика».

Глава пятая. Я дома?..

Подушку с постели моей

Вынесли на веранду…

После долгой разлуки

Снова встретились мы,

О вечернее небо!

Такубоку

Борислава торчит в Домодедове. Самолет прилетит с трехчасовым опозданием. Два с лишним часа Борислава провела за стойкой бара, лениво отделываясь от охотников завести с ней знакомство. От кофе ее мутило, и очень хотелось выпить рюмку коньяка. Она попросила стакан боржоми, а две коньячные фляжки взяла впрок.

Она