Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Но угол Софьиной веранды облюбовал подмастерье Вукина с этюдником. Он писал золотистый, многоярусный гриб-паразит. На грубо загрунтованном картоне проступал чудовищно-несоразмерный неземной организм. Мало того, незванный гость вдохновился ее строгим, обдуманным букетом и попросил цветы напрокат. Софье было нестерпимо жаль первой свежести ирисов и особенно жаль было пропустить момент, когда они, освоившись в воде, начнут раскрываться. Признаться она не могла, чего ради посвящать невесть кого в такие сокровенные вещи. И отдала букет.

Подошел мастер. Знаки, которыми он обменялся с Бураном, были равнозначны крепкому мужскому рукопожатию. Но этого мало – Вукин дотронулся до песьего загривка с чисто отеческой нежностью. Они любили друг друга нелегкой любовью, как истинно родные существа. Мастер выговорил ученику за посягательства на веранду и букет. Но Софья уже примирилась с потерей. Охотник на чужую добычу всегда найдется.

Опять возникла перспектива рыбалки. Софья порадовалась, что ее переутомленность пока не бросается в глаза. Втроем они дошли до лодочного сарая на берегу. Вукин и подмастерье спустили лодку на воду. Видимо, это был нелегкий труд. Отчалили в предзакатном штиле, окрашенном в голубовато-серые тона. Зеленели, паря над водой, Ежи, за ними прозрачный туман размывал очертания бухты. Подмастерье работал веслами. Посредине бухты встали на якорь. Гребец споро и невозмутимо избавился от необременительной одежды и в чем мать родила нырнул за борт. Через минуту на дно лодки брякнулись два красавца-гребешка – огромные, молочной белизны сомкнутые гофрированные раковины. Следом была добыта гирлянда мидий, опутанная плетьми ламинарий. Софья поняла, что ей демонстрируют высший ныряльный пилотаж. А ныряльщик уже увлеченно выискивал трепангов, лов которых давно был запрещен. Софья едва успевала запихивать в рюкзак под своим сиденьем этих гигантских гусениц, похожих на резиновые галоши с шипами. Вукин вытащил нож и принялся за мидий, которые упорно сопротивлялись его неумолимому лезвию. Внутри они напоминали недожаренную глазунью. Он отложил в сторону несколько раскрытых раковин и принялся за гребешков. Нож продолжал свое дело – слышался треск размыкаемых створок. И вот уже беззащитный моллюск лежит на блюдце раковины: молочный бугорок мускула на перламутровом ложе. Это первобытное лакомство было протянуто Софье на острие ножа. Нежно-упругий, влажный вкус моллюска она по достоинству оценила, и мастер зарделся от удовольствия. Теперь он деловито наживлял на крючки мантии распотрошенных мидий. Они забрасывали удочки до самой темноты. У мужчин косяком шла камбала, а Софья все никак не могла уразуметь сущности подсечки. Наконец наука пошла ей впрок – на свет божий был извлечен огромный головастый бычок. Трофей был черен, безобразен и напоминал жабу. Софья чуть не заплакала. Следом прицепилась прозрачная зеленоватая навага-недоросток. Она так деликатно клюнула, что попалась чудом. Поскольку рыбешка не слишком пострадала от крючка, Софья с облегчением отпустила ее, маленькую, жалкую, на волю. И тут же была вознаграждена – вытащила самую крупную в сегодняшнем улове камбалищу с желтоватым брюшком, которую мастер одобрительно назвал курочкой.

К берегу подошли уже в полной темноте. Расположившись на веранде, мужчины выполнили ту работу, для которой Софья, идя с берега, собирала все оставшиеся силы. Вукин виртуозно выпотрошил, вычистил весь немалый улов. Было весело следить, как он срезал плавники, делил камбалу на куски, играючи налегая на свой охотничий нож. У камбалы прочный хребет, и Софья, скорей всего, позорно не справилась бы с этой работой. Подмастерье лихо вычищал трепангов. Эти жабьи галоши требовали некоего священнодействия, которое было отложено на завтра. Гребешки и жареная камбала, салат из ламинарий и несколько глотков рислинга сняли усталось. Софья с Бураном даже побродили перед сном по берегу. Звезды висели низко над лагуной.

– Сегодня японцы отмечают свой праздник Танабата, – сказала она псу, степенно идущему рядом, – в честь разлученных любовников, Небесной Ткачихи и Небесного Пастуха. Весь год их разделяет Небесная Река. Лишь раз в году им разрешено встретиться – в седьмую ночь седьмой луны. Небесные Ласточки сооружают для них мост, и они соединяются и любят друг друга до рассвета.

Софья пребывала в некоторой растерянности. Не то чтобы она осталась в одиночестве, но Вукин и Буран покинули ее. Подмастерье последовал за наставником, подарив ей на прощанье несколько своих шедевров. Этюд с уродливым грибным наростом он, по счастью, увез с собой, очень им дорожа. Софьины ирисы ему удались. Он поместил их в прозрачной банке на дощатом подоконнике раскрытого настежь окна баньки с видом на бухту. Второй этюд изображал Софьиного бычка и раковины гребешка. Дохлый бычок имел вполне благообразный вид. Он единственный попал на картон, потому что остальной улов был съеден в тот же вечер. Трепанговое действо живописец не отобразил. Впрочем, специалистом по трепангам считался Коврига. Он утверждал, что готовит их по рецепту Мао Цзэдуна. Софье, однако, показалось, что в котел просто попало все, что было под рукой, в том числе говяжья тушенка, нарубленная горка репчатого лука, томатная паста, сушеная зелень и даже Софьины сыроежки. Называлось блюдо скоблянкой и было восхитительным. Трепанги вкусом напоминали резиновые грибы.

Прибыл хозяин «замка с гобеленами». Шумное семейство Ковриги приехало на смену отбывшему Вукину через несколько дней. Жена Вукина, прозванная Мексиканкой, была красавица и гордячка. В Андреевке она так и не появилась. Хлопотливая жена Ковриги, полностью порабощенная своими отпрысками, любовно прозывалась Красным Пахарем не столько потому, что была родом из местности под таким названием, сколько из-за круглосуточной ударной пахоты на благо семьи. Она была умна, наблюдательна и женственна. С ней было хорошо и легко, несмотря на ее природную застенчивость. Ковригины дети привезли с собой двух спаниелей, кобельков, презираемых бескомпромиссным Бураном. Софья раздраженно гнала братьев-спаниелей со своей веранды. Приездом ковригинцев, милых ей, дело не кончилось. Стало по-настоящему многолюдно. Ритм Софьиной жизни нарушился, и она решила вернуться во Владик. К тому же Вукин успел соблазнить ее путешествием на Курилы: «Там уж будет пленэр так пленэр».

Здешний барбизон казался Софье верхом живописности. Но она промолчала. Поход мог состояться, если прибудут художники-москвичи, которым, естественно, и был обещан пленэр.

В день отъезда из Андреевки Софья поднялась, как всегда, на заре. Нехитрый багаж был собран с вечера. После обеда ее возьмет в свой внедорожник энергичный хозяин продмага Вася Цой. Софья взяла полотенце и собралась спуститься с веранды к подвешенному на ильме рукомойнику. Тут она увидела бурундука, который, с тех пор как Буран загнал его на крышу, жил скрытно, не попадаясь на глаза. Зверек безбоязненно стоял на задних лапах и деловито лакомился семенами одуванчика. «Жизнь пошла на новый виток», – подумалось Софье.

Через четверть часа