Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

– Кстати, с большого бодуна…

Евгений Коврига, не дожидаясь конца фразы, откровенно захохотал.

Вукин невозмутимо продолжал:

– С большого бодуна ночую я в мастерской у Ковриги… Кстати, он отличный колорист. Просыпаюсь в сумерках, потому как чую – на меня кто-то смотрит. Страшный кошмар: сверлят из мрака налитые кровью горящие зенки. Не иначе как привидение. Я дико взревел и двинул кулаком куда ни попадя. И на меня с подоконника свалилась какая-то пыльнющая рухлядь. А это было старое чучело пингвина с бусинами вместо глаз. Сто лет назад я сам же и подарил его Ковриге, привез от полярников. Я от пыли чуть не задохнулся! Говорят, что на закате спать вредно, а я заснул. И закатный луч, конечно, попал на пингвиньи красные стекляшки.

Переправа незаметно кончилась. Паром ткнулся носом в берег, потянулась вереница видавших виды военных грузовиков, мотоцикл с коляской, груженный парой ящиков с водкой, а потом уже съехал автобус Худфонда, в котором прибавилось пассажиров: три солдатика с лейтенантом направлялись в бухту Витязь, две девицы лет семнадцати – неведомо куда, молчаливый старик с морщинистым полуазиатским лицом, с лыжной шапкой на темени – в олений заповедник. Автобус громыхал на каждом ухабе. Ухабов и кочек хватило на все пять часов езды. Тряска с лихвой искупалась первозданностью ландшафта: сопки то сплошь зелено-кудрявые, то оливковые с темной зеленью одиночных крон, рощи низкорослых дубов и маньчжурского ореха, огромные поляны, поросшие сине-лиловыми ирисами.

Девчонки визгливыми голосами выводили какой-то местный хит с рефреном: «Хиппи-рай, хиппи-рай». Софья подумала: «Едва ли они что-нибудь знают о хиппи… Впрочем, мне-то что за дело». Песня скоро выдохлась. Автобус постепенно разгружался. Случайные попутчики растворились в пространстве. Стало смеркаться.

Прибыли на место. Несколько строений на склоне сопки с открытым видом на бухту показались Софье стойбищем первобытного человека. Она была крайне растрогана тем, что мастер прибыл исключительно с галантной миссией лично поселить ее на своей фазенде.

Поселок художников вырос здесь стихийно лет тридцать назад, когда кому-то в Худфонде пришло в голову купить дом у некоей легендарной вдовы полковника. Дом, теперь превратившийся в руины, долго служил живописцам общим прибежищем. Потом появились дети, а кое у кого – скромный достаток. Местные власти с подозрением следили за жизнью странной разраставшейся колонии, но с санкциями не торопились.

Софья обнаружила, что поселок практически необитаем. Тетя Дуся, местная жительница и экономка художников, принесла ей постельное белье и сообщила, что основной заезд ожидается в августе. Дощатое сооружение в центре колонии называлось гостиницей. Несколько деревянных клетушек выходили на общую веранду. Рядом разместилась бильярдная, больше похожая на кают-компанию. За ней притулилась банька. Софьины апартаменты помещались где-то ниже по склону сопки. Она пошла в темноту, светя себе сильным японским фонарем, которым снабдил ее опытный Коврига. Буран бежал впереди, показывая дорогу. Летнее пристанище Вукина излишним комфортом не отличалось – всего лишь бывший лодочный сарай с пристроенной к нему верандой. Полузастекленный угол веранды смотрел в кромешную тьму. Софье был обещан вид на бухту.

По протоптанной в густой траве дорожке она поднялась на крыльцо, которое с двух сторон заполонил подпертый жердями дикий виноград, ползущий на крышу. Внутри клетушки тускло отсвечивал еще не потускневший металл походной печурки. Окно, выходящее на веранду, было наглухо закрыто ставнями. Сработанные из некрашенного дерева высокие нары венчал узел с домашним скарбом.

Софья достала матрас и две пахнущие свежим курятником подушки, а неразобранный узел отправила в угол и принялась застилать постель.

Буран уже давно обследовал все углы, слазил под нары, свирепо и раздраженно рычал, когда обнаруживал крысиные ходы. Кто-то маленький и быстрый пробежал по крыше. Буран подошел к двери, прислушался. Потом, словно решившись, уверенно улегся под нарами. Софья поняла, что он не одобряет позднее застолье, слабые отголоски которого иногда долетали до лодочного сарая. Вздохнув, она улеглась на сохранившую фабричный крахмал простыню, закуталась до подбородка одеялом. В глазах еще стояли изменчивые берега, небо, волны, подробности дороги в лесистых сопках. Она еще некоторое время вздрагивала в сырой, необжитой клетушке, обнимая пахнущую немытым пером подушку.

Она проснулась оттого, что где-то возник голос диктора, излагавший последние новости. Было темновато. Пели петухи. Буран отправился проведать хозяина. Стоило снять ставни.

Рассвело гораздо больше, чем можно было предположить, лежа в сарае. Чуть прикрытая туманцем, бухта напоминала блюдце. Песок на берегу, казалось, светился, была различима даже бахрома водорослей у кромки воды. Справа по глади бухты ползли два совершенно одинаковых островка, Ежи, выставившие вперед острые мордочки. Сходство с ежами не допускало иных толкований. Первый упирался во второго, а второй – в подножие сопки, в амфитеатре которой расположились строения Худфонда. Слева, на самом краю блюдца, невозмутимо лежал утконос, другим боком купаясь в следующей бухточке. Коврига вчера успел сообщить Софье, что с вершины сопки, обитаемый склон которой занимало поселенье художников, три лепестка бухты Троицы видны как на ладони.

При взгляде с веранды стало ясно, что небо собирается всерьез распогодиться, чуть смурноватое утро уже облекалось в нежно-жемчужные тона, и бухта хоть и не открылась до конца, но ближайший берег был чист, и по нему вдоль воды брело черно-пегое стадо, управляемое крупной белой коровой с рыжей головой. Софья прошептала вслух:

– По берегу шествует белая корова с золотой головой.

Тропа повела Софью через арку, обвитую крупнолистым густо-зеленым плющом. Сбоку высилось деревянное строение уже знакомой Софье архитектуры. Дощатые сараи и лодочные навесы, в обнимку с гибкими лианами и благородным плющом, затмили в ее глазах изыски версальских декораторов и художников «Мира искусства».

У забитого крест-накрест входа в чей-то «замок» с двух сторон сгрудились буйные настурции и словно позолоченные ранние хризантемы. В узких окнах без занавесок сквозь виноградную зелень виднелись развешанные по стенам гобелены.

За ивовой калиткой открылось совсем иное зрелище: вырезанные в теле сопки и скрепленные колышками и дощечками ступени круто низвергли Софью в рыболовецкий поселок. Вынутый из сопки грунт образовал огромную ржавую вмятину, окруженную бетонными блоками и строительным мусором. Помесив грунт новыми кроссовками, она оказалась перед продмагом, без затей сложенным из силикатного кирпича. За ним высился блочный Дом культуры, давно забывший свое назначение. Три окна выделялись опущенными ослепительно белыми заморскими маркизами ацетатного шелка. Остальные строения поселка – частные подворья, сплошь из светлого кирпича, обращенные к бухте свинарниками и отхожими местами, – Софья миновала быстро и вышла на коровью тропу. Теперь она могла прогулочным шагом двинуться вдоль Рисовой бухты, лежащей в