Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

– Твоя очередь на телефон подошла…

– Да?.. – оживился Денис.

– Аппарат в комнате, на письменном столе стоит. Я так и думала, что не заметишь.

– Я заметил флотский порядок и пожалел твои руки.

Он произнес эти слова, и ему показалось, что они звучат фальшиво. Денис знал, что она давно жалуется на боль в суставах, но продолжает таскать тяжелые сумки и всю работу по дому делает с прежней тщательностью. Он иногда упрекал себя, считая, что любит мать по обязанности, но сейчас ему не хотелось касаться болезненных вещей. Злился на отчима за то, что тот только осложнил ее несладкую жизнь. Едва переступив порог дома, рвался уехать. Пытался внушить матери, что он моряк, что жизнь его не здесь. Она не понимала и замыкалась в себе.

Мать сказала, что за квартиру и телефон заплачено.

Он понял: таким образом она извиняется за квартирантов, на которых зарабатывала, хотя он переводил ей деньги с морей. Ему не хотелось вникать в многочисленные хозяйственные мелочи. Она ими постоянно жила.

Нетронутый чай остыл. Мать засобиралась восвояси. Денис пошел ее проводить, довел до подъезда, снова ритуально поцеловал в щеку. Стало еще тошней, чем было днем. Он вернулся в свою квартиру, растянулся на свежей простыне и с облегчением почувствовал, что засыпает.

Утром Денис опробовал телефон. Ошка была еще дома, обещала закончить все дела к пяти. Времени было до безобразия много. Мать распаковала и разложила вещи. В шкафу разместились его костюмы, куртки и ненадеванные рубахи. На дверце, рядом с зеркалом, красовались галстуки и шарфы. Свитера, джинсы, нижнее белье, носки – всё лежало в ящиках и на полках. Незнакомое постельное белье, полотенца. Вещи укоряли Дениса своим респектабельным видом. Неужели он их покупал в чужих портах и носил? Они отказывались отзываться на привычное слово «шмотки», одушевленные и настроенные матерью на противоборство с ним.

Денис нехотя снял с полки смену белья и носки, поплелся в ванную, где его встретил уже ожидаемый демонстративный блеск кафеля и никеля. Он разделся догола, выстирал вручную тельняшку, трусы и носки, пристроил на теплой сушилке, а потом долго стоял под контрастным душем без единой мысли в голове.

Завтракать не хотелось. Денис открыл холодильник. Мать готовила замечательно. Но борщ, предмет ее особой гордости, и плотные ряды пропитанных соусом голубцов в блистающих кастрюлях с плотно пригнанными крышками из жаропрочного стекла вдруг вызвали приступ бешенства, с которым он едва справился. Нестерпимо захотелось вышвырнуть все это в окно.

«Сварю кофе, – решил Денис и взялся за фирменный пакет, наполненный крупными зернами. – На Мясницкую таскалась за кофе… Черт…» Раздражение пополам с угрызениями совести окончательно вывело его из равновесия. Из патрончика ручной мельницы пахнуло недавним помолом. Он был туго набит в пудру смолотым кофе.

– Я мудак, – вслух сказал себе Денис.

Варить кофе следовало медленно, следя за поднимающейся пенкой. Когда она поднялась до краев, он снял турку с огня и размешал кофе серебряной ложкой. Ложка была детская, подаренная бабкой на зубок. Процесс варки и разлившийся по кухне аромат успокоили его. Как ему не стыдно выходить из себя по пустякам, когда все прежнее перечеркнуто навсегда двумя словами: Софьи нет.

Часов до трех Денис занимался деловыми звонками, которые раньше хотел сгрузить на Ошку, прикрываясь отсутствием надежного пристанища и телефона. Звонки вертелись вокруг акций «Востокрыбы». Набралось еще много других проблем, связанных с делами, которыми ворочал Ким, а Денис, как это давным-давно повелось, был его правой рукой. Он не погрешил против истины, когда рассказывал Машке о плавбазе, на которой они ходили с Кимом. Но плавбаза стояла на капремонте, а у Кима в голове вертелись банковские кредиты и совсем иные плавсредства, владельцами которых Ким и Денис должны были стать. Денис, еще вчера готовый до пенсии ходить старпомом, время от времени заражался его энтузиазмом, но вдали от Кима кураж пропадал. И только привычка не подводить друга помогала ему вести дела осторожно и ответственно.

Около трех Денис разогрел голубцы и не без аппетита пообедал, помянув мать добрым словом, а себя обозвав неблагодарной свиньей. Угрызаться уже не было времени. Он по флотской привычке к аккуратности убрал за собой, оделся и вышел на улицу.

Прошелся пешком до здания бывшей начальной школы, свернул на тропу, бегущую среди высоких берез. Слева прежде торчали два облупленных заводских барака, след которых давно простыл. Бывший его барак смотрел окнами на стоящий покоем кирпичный дом, образуя вместе с ним довольно обширный двор. Посреди двора задолго до рождения Дениса был выстроен кирпичный же, крытый толем, на века рассчитанный сарай, вокруг которого разрослись липы, свешивая ветки на крышу. Денис помнил эти липки юными деревцами. Ким и Денис росли вместе с ними. В следующие времена, обхватив возмужавшие стволы лип, они взбирались на манящую плоскую крышу сарая, любимую игровую площадку, с которой их криками сгоняли взрослые. На крыше примостилась голубятня уголовника, между отсидками тиранившего собственную мать по соседству с семейством Кима. Новый этап так быстро промелькнувшего отрочества был связан с воспоминаниями о ночных проникновениях в запертые камеры: сарай был поделен на десятки тесных пеналов, снабженных деревянными, крашенными бурой краской дверями. На дверях болтались замки разного калибра. Во времена всеобщего печного отопления здесь держали уголь и дрова, бочки с квашеной капустой и солеными огурцами. Кое-кто держал кур. И однажды в сарае жил поросенок, безжалостно забитый к празднику. Потом камеры в основном заполняла ненужная рухлядь. Но главной тайной сарая были припрятанные в недрах самогонные аппараты. Ким и Денис едва успели приобщиться к святым таинствам до отбытия в питерскую мореходку… Однако перестройку сарай не пережил. На его месте теперь стояла навещаемая собаками и кошками песочница, торчали качели и кривобокая детская горка, съезжать с которой было опасно для жизни. Снос сарая ознаменовал конец целой эпохи в жизни двора. Противники сноса, жители бараков, противостояли жителям кирпичного дома, который был моложе сарая, а, следовательно, места в нем для новоселов не нашлось. Поэтому они хотели иметь хотя бы детскую площадку. В спор вмешалось время: бараки расселили, а сарай постепенно уничтожили поджогами. Однако два добротных гаража, пристроенных в незапамятные времена к торцовой, глухой стене сарая, уцелели. К ним, вернее к своему наследственному гаражу направлял стопы Денис, сопровождаемый роем рутинных воспоминаний.

Гараж стоял на месте. Старую