Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

и запечатанная в полиэтилен. Денису приглянулась чистенькая, отобранная по размеру картошка. Он махнул рукой – взял и ее до кучи вместе с лимонами, яблоками и гроздью бананов. Хлеба не было. Армянка сжалилась, принесла из подсобки тщательно свернутый и упакованный в пленку лаваш. Вздохнула: «Из Армении, для своих…»

С сумкой через плечо, нагруженный двумя увесистыми пакетами, Денис позвонил у Софьиной двери. Машка открыла быстро и не раздумывая. Она была простоволосая, в детской пижамке с короткими штанишками в клеточку. Застиранный пижамный верх болтался на одной пуговице, демонстрируя хорошо слепленную, развитую женскую грудь. Выражение лица у нее было глуповатое и слегка обиженное, хотя ему было бы трудно догадаться, в чем заключается нанесенная ей обида. Она посторонилась. Денис по длинному проходу, вдоль одной стены сплошь заставленному стеллажами с книгами, прошел на кухню, помещавшуюся в апендиксе. Начал не спеша выгружать снедь на стол. Машка захлопала в ладоши, Петруша встрепенулся в клетке под Софьиным платком, но голоса не подал.

– Спи, спи, еще рано, – сказала Машка, хотя попугая не было слышно.

– Ты-то сама чего поднялась в такую рань? – спросил Денис, глядя на заварочный чайник, прикрытый стеганой грелкой в виде пестрой курицы с алым суконным гребнем.

Вещица была знакомая… Он старался не думать о Софье, но это почти не удавалось. Над недопитой чашкой свежезаваренного чая вился парок.

– И это весь твой завтрак? И чай, поди, без сахара? – Денис, поглощенный Машкиной безбытностью и заброшенностью, незаметно перешел на «ты».

Машкины «ты» и «старпом» перестали его раздражать. Он заметил, что она старается казаться проще, чем она есть на самом деле. Так бывает, когда нужно вписаться в окружение, чтобы не выделяться или не выглядеть чужаком. Ким нигде не выглядит чужаком, а Софья… Софья всегда была белой вороной. Вслух он сказал:

– На брудершафт мы не пили, а на «ты» перешли.

Она оживилась, взяла в руки бутылку с ликером:

– Такого я не пробовала.

Денис пошел на попятную:

– Вечером будет брудершафт.

Машка старалась не показать виду, что обрадовалась: «Похоже, старпом все еще в свободном плавании. Как бы ненавязчиво устроить, чтобы он пришвартовался на Патриарших?» Скрывая довольную улыбку, блуждавшую на ее неумытом и невыспавшемся личике, Машка резво потрошила вакуумные упаковки с едой.

На газовой плите, заляпанной не единожды убегавшим варевом, засвистел чайник. Они забраковали Машкину заварку, изготовленную из пыли на дне опустевшей чайной жестянки. Машка весело и ловко заворачивала сыр и колбасу в разорванный на полоски лаваш. У обоих прорезался аппетит. Денис неожиданно почувствовал себя молодым и беззаботным, готовым на любые подвиги и глупости. Давно забытое ощущение хотелось продлить до бесконечности.

Около десяти в соседней комнате раздался телефонный звонок. Машка в панике ринулась в мастерскую, где была параллельная трубка. Из мастерской, устроенной Машкой в дальнем конце коридора, у входной двери, ее голос до Дениса бы не долетел. Она плотно закрыла дверь и все равно трусила: а вдруг старпом поднимет трубку в гостиной? Высунула голову из-за двери и пугливо прислушивалась, не раздадутся ли его шаги.

– Петруша хороший? – услышала она издали голос Дениса и поняла, что он «распаковал» попугая.

Конечно же, звонила Борислава. Извинилась, что забыла оставить деньги. Машка злорадно улыбнулась, подумала: «Как же тебе было не забыть, если ты губу раскатала на старпома – шире нельзя». А вслух сказала:

– Без проблем. Я уже договорилась – у меня купят картинку. Цена хорошая, нам с Петрушей хватит месяца на два.

– Опять «Три молодые женщины»?

– Нет, «Танец», – дважды зачем-то соврала Машка.

«Трех молодых женщин» она уже несколько раз вольно копировала из альбома Мари Лорансен, привезенного Софьей из Парижа. Именно этот альбом по просьбе Софьи она неделю назад выслала ей на владивостокский главпочтамт. Месяца два она кормила тетку обещаниями заказать и выслать ей слайды. Терпение у той лопнуло, она потребовала альбом. Машка оправдывалась отсутствием денег. У Софьи, похоже, была та же проблема. Непутевая племянница знала, что Софья, когда ее сильно прижмет, читает для заработка лекции с демонстрацией слайдов.

Живописью Машка баловалась давно. Когда появилась возможность выставлять работы на Старом Арбате, используя для этого мольберты, стены и заборы, она завела группу поддержки и возомнила себя художницей. Ни специального, ни какого-нибудь образования у Машки не было, не считать же изостудию при Доме литераторов, куда по настоянию матери она ходила в детстве… Совсем бездарной она не была. Особенно удавались автопортреты, в них проскальзывала ее прихотливая, зацикленная на себе натурка. Софья как-то обмолвилась, что Машка напоминает ей почти не известную у нас француженку, ее тезку. Альбом Лорансен появился, когда с изостудией было покончено, как казалось, навсегда. Жизнь пошла наперекосяк: родители Машки разводились, до нее никому не было дела. «Кроме Софьи», – с неохотой призналась она сама себе.

От Бориславы отвертеться было сложно. Она, естественно, пыталась узнать, что это за история с утоплением тетки и какую в ней роль играет вчерашний гость. Машка выкручивалась как могла, естественно, ни словом не обмолвившись о присутствии Дениса. Выручило ее вранье про картинку, которую надо срочно нести покупателю, пока он не передумал. «Петрушка вот-вот помрет с голоду». Бориска, чувствуя свою вину, отстала. «На время», – подумала Машка и вернулась на кухню, где скучал Денис. Работ у нее давно не покупали, разве что мать иногда ухитрялась пристроить кое-что среди денежных знакомых. Таковых было негусто. Теперь ей пришло в голову потащить с собой старпома на Старый Арбат, прихватив несколько холстов, которые месяц назад обрамил для нее отец, скульптор-анималист. Деньги, оставленные отцом, были проедены, а сам он еще полгода будет для нее недосягаем – приглашен каким-то немцем в деревушку под Дюссельдорфом. Немец-меценат уставил весь пригорок в своих владеньях зверушками Машкиного отца, среди них бегали хорошенькие живые альпийские козочки. Машка знала все это по фотографиям, которыми заваливал отца немец, заманивая в гости.

Она посвятила в свои планы Дениса. Он не без опаски вошел в бывший кабинет Софьи, который Машка превратила в мастерскую. На оголившейся тахте, прежде застеленной эстонским шерстяным ковром ручной работы и заваленной подушками, теперь внавал лежали недописанные холсты на подрамниках, куски ватмана, картоны, заляпанные гуашью. Денис, раздосадованный этими переменами, напрягся. Внимательно следившая за ним Машка начала объяснять ему ситуацию: она возьмет несколько холстов и пойдет с ними на Старый Арбат. Холсты она писала для себя, на продажу есть несколько гуашей, но для них сейчас не сезон – отсыреют. Летом можно держать в папке, а со стеклом и окантовкой много возни и дорого.

Денис заверил ее, что купит у нее