Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

– Неделю катаюсь к парикмахеру, к массажисту. Потом – одна – в гости. Потом становится смертельно скучно, хоть лезь в петлю.

Борислава объявилась в столице пятнадцати лет от роду, беременная, сбежав из родного дома с единственной целью – скрыть это обстоятельство от ничего не подозревающей матери. О цене преждевременного опыта она узнала гораздо позже. Избавившись от бремени, Борислава по малолетству быстро и почти безболезненно забыла о пережитом. Словно кто-то заботливо стер ненужное из памяти. Отец определил ее к немолодой чете, чем-то обязанной ему. В доме ее скоро полюбили за невозмутимый нрав и неподражаемое умение наводить блеск на все, к чему бы ни прикоснулись ее руки.

Борислава была молодое, рослое, красивое создание, и красота ее продолжала прибывать. Приютившая ее профессорская чета, испытанная на прочность в сталинских лагерях, теперь, когда мытарства завершились, с каждым днем все больше нуждалась в исправных руках, ногах, глазах и ушах. Сделаться чужими руками, глазами и прочим – отнюдь не просто, но не для Бориславы.

К концу второй пятилетки пребывания в новой семье к длинному списку ее умений прибавилась безупречная дикция и два иностранных языка. О дикции позаботилась профессорша, именно она была главным Пигмалионом. Профессорша была убеждена в необходимости для Бориславы знать языки и внятно говорить. Избавиться от южных словечек и фрикативного «г». Как же могло быть иначе, ведь именно она написала два знаменитых в свое время учебника, переживших несколько поколений. Профессор не был особенно требователен к Бориславе и ее дикции, хотя и у него был один пункт. Так, не обременительный для нее пунктик. Профессор любил, чтобы Борислава читала ему перед сном Рильке. Раньше это было повинностью профессорши. Однако замена превзошла все его ожидания. В этой семье выше всего ценилась подлинность. Борислава усвоила и это. Она и прежде каким-то образом мгновенно усваивала любые подвернувшиеся навыки – легко и без разбора. Они словно сами входили в нее. Феномен Бориславы в том и заключался, что лично для себя ей никаких навыков не требовалось. Любимый профессором том Рильке она и теперь на чистейшем немецком могла прочесть наизусть. Но для себя не раскрыла ни одной немецкой книжки.

После смерти профессора Борислава осталась при профессорше. Старуха не отпускала ее ни на шаг, но Борислава как будто и не подозревала, что значит принадлежать самой себе. Стал наезжать профессоршин младший брат из Питера. Сначала вроде как по служебной надобности, но потом вдруг оставил прежнюю семью и переехал насовсем. Борислава не прилагала к этому никаких усилий. Профессорша была в ту пору уже совсем плоха. Она настояла на официальном бракосочетании. На пальце Бориславы сиял бриллиант, который профессорша чудом пронесла через две войны и лагерь. Муж подарил ей небесно-голубой «москвич», и молодая жена занялась автовождением. Муж не был ей ни в тягость, ни в радость, но она вошла в его жизнь естественно, словно всегда была при нем. В заграничных командировках, покупая для нее тряпки, он никогда не мог назвать требуемый размер и, краснея, лепил из воздуха плечи, высокий бюст и стройную талию Бориславы. Брал на глазок – и ни разу не ошибся.

Умерла профессорша. Они отправились в круиз по Средиземному морю. Он считал, что Бориславе нужен глоток свежего воздуха. Борислава никогда не стремилась к праздности, но как никто вписывалась в любую праздную обстановку: она была предметом роскоши, и нашлось бы много охотников эту роскошь созерцать. Мужу она говорила, что чувствует себя тяжелым куском природной глины. Он серьезно возражал:

– Почему глина, а не мрамор?

Они стояли на палубе и смотрели на лишенный внешних красот Везувий, похожий на древесный нарост. Вулкан колебался в дымке томительного зноя, старый, безобидный.

Дома Борислава погрузилась в прежнее состояние, близкое к полулетаргии. Внезапно ее разбудило ЧП, случившееся по ведомству мужа. Катастрофа нарастала. Она не могла придумать, как ему помочь. Ей пришла в голову мысль, старая как мир. Она родит ему ребенка. Дни тянулись один тревожнее другого. Муж находился под следствием. Его даже грозились взять под стражу. А на нее свалилось знание о непоправимой женской беде. Матерью она никогда не станет.

Оглушенная, она потеряла интерес к мужу. В его деле неожиданно замаячил просвет. Борислава осталась безучастной и к этому. В тот день, когда состоялся суд, оправдавший его, муж Бориславы, выслушав приговор, едва добравшись домой, пустил себе пулю в лоб. Весь следующий год Борислава прожила в состоянии полной невменяемости. С необъяснимой ожесточенностью она отбивалась от наследников мужа, словно они были причиной его гибели. Она выиграла процесс, никому не сочувствуя и ни в ком сочувствия не ища.

На второй год вдовства ей пришлось посетить отчий дом. «Отчий» было для нее пустым звуком. Тело отца лежало на столе, облаченное в старомодный синий костюм с дырками от орденских планок, на которые словно указывала единственная положенная на грудь рука. Лицо отца осенял покой, нос заострился и перестал казаться хищным, совсем чужими, мертвыми стали волосы: послушная шелковистая грива превратилась в тусклую пепельную щетину, с трудом приглаженную по обе стороны косого пробора. Пробора он никогда не носил.

Мать несколько раз просила у Бориславы мелкие суммы на безотлагательные ритуальные нужды, злобно упрекала в том, что отец оставил завещание в ее пользу. Борислава равнодушно пожимала плечами. В завещанный ей дом она возвращаться не собиралась.

На поминки неожиданно явился скандально-знаменитый премьер областного театра, ослепительный, со всеми комплексами избалованного любимца публики. Он произвел на нее жалкое впечатление. Скорей всего, именно поэтому она оказалась на потертом диване его гримерной. Он крепко перебрал, и его мужские притязания не осуществились. Она увезла его с собой. В столице, обласканный Бориславой, он вдруг обрел былой кураж. Его взяли в модный театр. Позвали в кино. Повторилось то, что с ним уже было в ранней молодости, – пошла, пошла, убыстряя шаг, шумная карьера. Но он был заносчив и не обладал даром интриги. Его стали обходить. Он занервничал и запил. Пил вздорно, вел себя требовательно. Борислава к этому нехотя, но привыкла. Уплыли лучшие столичные подмостки. Пересилив себя, Борислава принялась устраивать его дела. Попала в одну постель, потом в другую. Испытала чувство крайней брезгливости к самой себе. Он ничего не замечал. Зато она стала замечать отсутствие вкуса и быстрое убывание таланта.

И сама Борислава отяжелела, сдала физически. За глаза он стал называть ее «моя корова». Она не воспылала праведным гневом и даже откликалась на кличку Бориска.

Саке и привезенная Бориской бутылка муската