Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

От песчаной береговой полосы отчаливал катамаран: парень в оранжевой штормовке выбрал якорь и отталкивался шестом. Рядом с ним были еще двое, парень и девушка, тоже чем-то занятые. Смысл их возни был непонятен Софье, и она отвлеклась обзором бухты, а когда опять посмотрела в сторону катамарана, он уже картинно, под парусами, шел вдоль берега, и спортсменка махнула ей рукой. Софья пошевелила в воздухе поднятой ладонью, представив себя на месте девушки, а Дениса – рядом, но тут же заставила себя выключить услужливое воображение. Она стыдилась этого кратковременного бурного романа, от которого сбежала на край света. Сбежала? Зачем она себе лжет? Он ушел в моря. Она защищала диссертацию. Подвернулась долгосрочная поездка в Париж, щедро оплаченная зарубежным фондом. Потом ее захватил замысел книги о Лорансен, давно, но преждевременно ее занимавший. И в России, казалось, настало время для Лорансен. Надо было ловить момент. Этот будущий старпом с глазами Алена Делона, которого она в истерике окрестила, долго навещал ее беспокойные сны. Зачем она с собой боролась? Ее приятель, новоиспеченный отец Борис, совершивший таинство, начинал, как стихотворец, а превратился в модного пастыря. Софья, когда-то одна из самых ретивых его прихожанок, постепенно отдалилась от него, вытесненная иной, многочисленной и разнородной, повалившей валом паствой.

Софья добрела до крупных валунов, уходящих в воду, устроилась на одном из них и опять принялась следить за судном. Катамаран сделал почти полный круг по бухте и пропал из виду. До Софьи донесся шум двигателя – паруса из-за безветрия не тянули, и компания ушла на моторе.

Она опять побрела – то по кромке воды, то взбираясь на тропу, ведущую сквозь непролазные заросли боярышника и густо цветущего белого и розового шиповника. Иногда она, рискуя сломать шею, прыгала с валуна на валун. Наконец набрела на лагунку, усыпанную по берегу галькой и круглыми раковинами, среди которых попадались похожие на гусиные лапки гребешки Свифта, нежно-лиловые с вогнутой стороны. Софья подбирала их по размеру и складывала одну в другую, пирамидками.

В лагунку с двух сторон сползали подпираемые гранитом берега. На скале, обрывающей мрачный, поросший искривленными деревьями мыс, она различила мужской профиль, но не бородатый, знакомый по Коктебелю, которым бредила с юности. Профиль был молодой, безбородый и даже безусый. «Я старше тебя на десять лет, – сказала Софья, по привычке мысленно препираясь с Денисом. – Удивительно, как долго моя блажь не проходит. Идет привычная рутинная жизнь в поисках куска хлеба. Поиски становятся все утомительнее, но так уж издавна повелось у тех, кто нуждается в свободном плавании». Софья решила, что ее монолог звучит убедительно.

Холодная вода покрыла ее мелкими рыбьими чешуйками озноба. Дно усыпали морские звезды, большие, маленькие, синие, зеленые, сиреневые, с узкими и широкими лучами, с оранжево-пятнистыми спинками, с короткими, как бы неподвижными щупальцами. Она брала в руки звезды, разглядывала и отпускала обратно. Морские ежи оккупировали почти круглый подводный валун. Софья слышала, что их уколы болезненны и могут испортить все купание.

Она не стала заплывать далеко. Вышла на берег, завернулась в полотенце, чтобы, не доверяя пустынному берегу, переодеться. Впечатлений было слишком много. «Что даром рефлектировать, – решила Софья. – Напишу-ка я Бориславе».

Она вспомнила, как однажды целый коктебельский сезон писала ей каждый день. Здесь все более крупно, зелено и влажно. Но воздух… Та сухая полынная горечь, финиковая сладость зацветающего лоха, эфирное марево лаванды, которую она покупала охапками у знакомого травника…

На коровьей тропе, предваряющей поселковую улицу, Софью караулил Буран. Она не ожидала от него такой галантности. С достоинством отреагировав на ее восторг, он побежал вперед, настаивая на возвращении домой. Он привел Софью к хозяину, который условился с ней о вечерней рыбалке. После необременительного обеда и удивительного чая с лимонником ей было рекомендовано отправиться к себе на адмиральский час. Софья не возражала. Именно в эту минуту ее посетила плодотворная мысль, которую она хотела сохранить в тайне. Софья решила отправиться за ирисами.

Она положила в карман рюкзачка ножницы, пластиковый мешок и кусок бечевки, повязалась косынкой и с оглядкой спустилась с веранды. Буран, возбужденный бурундуком, которого он загнал на крышу, ворча последовал за ней. Предстояло подняться на гребень сопки, а потом спуститься к дороге, ведущей в ирисовые поля. Софья не пошла по дороге, а спустилась еще ниже, к Ежам. За островками начиналась новая лагунка и тропа, ведущая в лес. Прямо на тропе через каждые четверть шага росли крепкие, еще не выгнувшиеся блюдцами молодые сыроежки. До очередного перевала через сопку она набила грибами пластиковую сумку.

Дорога шла к горизонту неширокой песочно-ржавой полосой, обрамленной кудрявым лесом, сплошная стена которого прерывалась кустарником и травой в человеческий рост. Проглядывали строгие фиолетовые ирисы и рыжие саранки. Софья сосредоточилась на ирисах, выбирая только полураспустившиеся цветы и почти черные, похожие на иглы бутоны. Потом нарезала остроконечных листьев и обернула ими букет. Влажные лопухи и нетесное кольцо бечевки сверху и снизу – и букет можно транспортировать хоть в столицу. Она уже готова была набрать скорость, чтобы побыстрее и незамеченною вернуться обратно, но Буран вдруг притормозил. Пока он к чему-то принюхивался, Софья обнаружила в просвете между ильмами и могучими маньчжурскими орехами зеленое открытое пространство с одиночными, напоминающими раскрытые китайские зонты деревьями. На фоне дальних оливково-зеленых и сизо-черных сопок, зонтичных крон и травы, не заслоненный ничем, застыл крупный олень, легко держа двуствольное дерево ветвистых рогов. Пес прорычал что-то свое, понимая бесполезность поползновений на жизнь коронованного животного.

Они спускались в низину, и впечатляющее зрелище исчезло из глаз, как при замедленной съемке. Буран не лаял и не делал лишних движений, но внимательно прислушивался к звуку Софьиного голоса. Она делилась с ним впечатлениями и даже сделала несколько признаний. Ее излияния, казалось, вызывали явное сочувствие. Во всяком случае, звук ее голоса не был противен псу. «Ты живешь на воле, – говорила Софья, – Денис ходит по морю, а я жила в четырех стенах при няне». Она посмотрела на Бурана, а пес посмотрел на нее. Софья вспомнила непредсказуемый нрав его хозяина и явное презрение Бурана к его многочисленным собутыльникам.

– Мы с тобой плохо кончим, – сказала Софья.

И пес бестрепетно выразил полное согласие.

Поднялся ветер и погнал по дороге нестерпимо колючий песок. Ветер не дул непрерывно, а время от времени набрасывался на них, трепля Софьину одежду и волчью шерсть Бурана. Если бы не ее предосторожность, ирисы, цель их экспедиции, уже превратились бы в жалкие размочаленные лохмотья. Сыроежки были надежно укрыты в рюкзаке. Ветер утих так