Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Между бараками бродят лошади и огромная свинья с выводком. Софья наблюдает, как многочисленные поросята заваливают свиноматку, несмотря на ее чудовищные размеры, и впиваются в материнские сосцы. Туповатый на вид коренастый каурый конек сунул в Софьино окно лохматую морду. Он рассчитывал на угощенье и, не получив ожидаемого, с обидой удаляется.

Кони на Шикотане остались от советских войск, в свой срок занявших и покинувших Курилы. Без пригляда стадо одичало, плодясь и размножаясь, мустанги свободно расхаживали по острову, тяготея к человеческому жилью, где можно было подкормиться из рук человеческих.

Коврига трудится над портретом поэта. У него поэт становится похожим на сибирского шамана, что не лишено смысла. Натурщик он неусидчивый. Изредка сопровождает Софью в прогулках по острову. Бродить одной небезопасно. Островитяне пьют по-черному, подхлестываемые кнутом сухого закона.

Закончив с поэтом, Коврига приступил к любимому занятию – пейзажу. Коврига любил писать на краю скалы, правда, не очень высокой. Покорять вершины было не по его нраву – достаточно зайти на высоту, открывающую вид на море. К тому же он стал потихоньку полнеть, не собираясь бороться с этим фактом. Облюбовав местечко, он уже не изменял ему. Этому не мешало то обстоятельство, что за его спиной на горном лугу постоянно бродили пасущиеся коровы и кормящие свиноматки со своим потомством. Все они – человек и животные – со временем привыкли друг к другу и нуждались в соприсутствии. Однажды Коврига не вышел на работу по причине головного недомогания. Вместо него на край скалы вышла красно-белая корова и стала с тоской трубить в пространство. Видимо, Коврига стал восприниматься животными чем-то вроде пастуха, если не – страшно предположить – быка, командира парнокопытного сообщества. Пришлось живописцу сбросить с плеч соблазн внеурочного отдыха и явиться на облюбованную скалу со своей брезентово-алюминиевой табуреткой и прочим инструментарием. Буренка успокоилась, молча переместившись на зеленое пастбище.

Происшествие не осталось незамеченным. Вукин по-быстрому нарисовал жирным карандашом на листе ватмана шарж на Ковригу – в образе воинственного быка, в испанском духе, а-ля Пикассо.

В Софьин барак нагрянул капитан буксира. У него муки ревности. Подозревает жену в измене. Его маленькая, но по-своему ладная фигура выглядит нелепо – он размахивает огромной финкой и обещает сразить коварного соседа. Общение с художниками сильно повлияло на капитана. Собственно, он себя считал художником. Пример Стрижа, бегавшего с резаком, странно заразил резчика экслибрисов. Софья поит капитана чаем и хитростью выманивает опасный предмет. Приходится выслушивать долгие излияния. Любовная драма не имеет ни начала, ни конца: остров.

Капитан так и не вспомнил, кто его разооружил. Свой трофей Софья зарыла под сосной. Островная жизнь полна безотчетной тревоги. Ощущение такое, что вот-вот что-то должно случиться. И случается.

Софьины прогулки по острову начинались с рощицы железной березы. Через нее дорога вела к вершине сопки. Если посмотреть со стороны – дорога четко прорисована на склоне. Софья прозвала ее «Дорога не скажу куда».

Она так и не успела добраться до развалин дворца микадо и не попала на Кунашир. Она жалела об этом, сидя на прощанье у края шикотанских гранитов. Плечистый кунаширский вулкан Тятя-Яма был виден как на ладони. Море шумело под скалами так далеко внизу, что сейнеры на волнах казались детскими игрушками.

На борт «Марии Савиной» доставил тот же буксир. На судне Софью узнали и даже поприветствовали особо. Болтанки не было. На сей раз ей удалось увидеть с палубы плоский, оливково-серый Сахалин, играющих у его берегов дельфинов, береговые строения Хоккайдо. Она смотрела на Японию. Туда можно было добраться на буксире взбесившегося от островной тоски ревнивца-капитана за считаные минуты. Они даже строили план бегства. Софья не на шутку перепугалась, когда оказалось, что он принимает это всерьез. Японцы любят моно-но аварэ, грустное очарование вещей, капитан режет свои очаровательные вещицы, кромсая шанцевую резину.

Через два года, уже в Москве, Софья навестила Ковригу. Он обретался в чужой мастерской, мансардными окнами выходящей на площадь Павелецкого вокзала. В столицу он привез шикотанскую коллекцию, плоды многолетних десантов на острова. Холсты, повернутые к стене, занимали весь угол рядом со скромным ложем живописца. Без надобности Коврига мастерскую не покидал – то ли стерег свои сокровища, то ли просто из лени.

Софья уселась поудобнее в продавленном кресле. Коврига поворачивал работы лицом, чтобы через несколько мгновений вернуть в прежнее положение, несмотря на бурные протесты Софьи. Но некоторые холсты ставил на мольберт и давал возможность как следует рассмотреть. Софье было интересно, какие работы он отличает. Часто их вкусы совпадали.

Сквозь немытые стекла мастерской просачивался мутноватый день, и Софью преследовало ощущение присутствия морского туманца. Под его легким флером из небытия возникло десятка три красавиц, прошедших сайровые путины, рыбозаводские цехи, камбузы, судовые буфеты, койки плавсостава. Шатенка, кутаясь в платок, уставилась в заоконный холод: электроплитка включена в парящую в пустоте розетку и едва ли греет. Рыжая стерва стоит, подбоченясь, обутая в резиновые сапоги на босу ногу. По лицу бывалой особы по прозвищу Шиньон бродят тени набежавших облаков, сливаясь с тенями подглазий. Глаза на что-то надеются или в них голый расчет? Цветничок практиканток-студенток плакатно-однозначен и безлик. Молодая медсестра грудаста до гротеска. Глазаста худышка в телогрейке – Коврига процитировал Илью Глазунова, несмотря на то, что шикотанская группа художников сурово презирала деятельность этого поп-артиста. Косит красивая ведьма с конской гривой…

Портрет поэта, доставленный в столицу, почему-то утратил шаманское обличье. Проступила усталость и готовность к потерям. За портретами последовали картины шикотанского разора: пейзаж с тремя мертвыми деревьями, выбеленными ветром и морской солью. Деревянная лестница, ведущая к смазанной вершине сопки с признаками человеческого жилья. Разноцветная бочкотара на берегу бухты. Палуба сейнера, заваленная мертвой сайрой. Ржавые конструкции. Обломки. Облака над водой. Облака на закате. Облака-пагоды. Облака над архипелагом. Еще облака. Волны, накатывающиеся на гальку. Марсианский пейзаж с портовыми кранами. Зеленый мыс, уходящий в воду. Скелет сейнера. Конские черепа на песке. Пустой причал. И вдруг – щемяще ранний, праздничный, обобщенный шикотанский пейзаж, в прибое, в облаках, похожих на морскую пену.

На обратном пути с острова Софье приснился странный сон. Она смотрит на парный портрет, висящий в кают-компании «Марии Савиной». На изображенной на холсте Софье – ниспадающий до пят античный хитон. Во сне она не без испуга ощущает на себе этот словно сросшийся с ней, каменно-монументальный, с тяжело спадающими складками балахон цвета еще не потревоженной устрицы. Рядом – поэт с печаткой экслибриса в руке. На переднем плане – соцветия, состоящие из до отвала наевшихся пиявок, – гвоздики поэта, цветы, питающиеся человеческой кровью. Софья и поэт – на одно лицо, а за их