Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

– За здравие Дениса.

Они некоторое время молчат, отхлебывают чай, пока не остыл. Софья по своей давней дурацкой привычке поджаривает ломтик хлеба на свечке и говорит, растягивая от усталости слова:

– Давай, Бориска, уедем завтра в нянин дом, поживем, поваляемся на печке…

Борислава не соглашается. Она считает, что Софье нет причины прятаться по углам.

– Я тебе нашла работу.

– Какую, – пугается Софья, – какую еще работу ты мне нашла?

Она испытывает досаду при мысли о том, что Бориска теперь, когда ее артиста нет, будет пытаться стать тараном для нее. Это устройство прочно сидит в Бориске и не сулит Софье спокойной жизни.

– Будешь читать лекции в салоне одной меценатки.

– Какие лекции, какая меценатка?

– Обыкновенная меценатка, жена банкира. Платить будет хорошо. Им надо знать о Магритте, Климте, яйцах Фаберже… Не захочешь про яйца, сама чего-нибудь придумаешь. Они читают «Караван историй». В таком духе.

– К черту твоих идиоток с их историями!

– Сама ты идиотка.

Борислава ревет, вспоминая своего лицедея.

– Он меня…

Они задувают свечи и долго всхлипывают в темноте.

– Лорансен, да проснись ты, Лорансен!

Машка нащупывает в темноте шнур с выключателем. Но лампа без абажура, висящая в ее изголовье, не зажигается.

– Что ты там щелкаешь, – сердится Стриж, – все обесточено. Пожар! Слышишь ты, чучело!

– Где пожар? – не верит Машка, но тут же понимает, что это не розыгрыш.

Гарью тянет из окон, из щелей, из трещин в потолке и в полу. Воздух, мутный от дыма, вызывает кашель. Наверное, Машка кашляла еще во сне, она чувствует, что горло надсажено. Стриж заходится в унисон. Он одет и под мышкой держит этюдник и большеформатную папку. За спиной у него брезентовый рюкзак. На боку – цыганская гитара в чехле. «Все мое ношу с собой». Его имуществу ничего не грозит. Если, конечно, они выберутся отсюда живьем.

– Сауна горит в подвале, – объясняет Стриж.

Машка спала одетая на голом матрасе в углу мастерской, за ширмами, которые она же когда-то и расписала «под Лорансен». Брать ей решительно нечего, кроме куртки и пачки сигарет. Ширму, конечно, жалко, да черт с ней. Пусть горит синим пламенем. Они спускаются с третьего этажа по единственной в пристройке лестнице в кромешной темноте и задымленности, стараясь не оступиться на выщербленных ступенях и не угодить в проломы перил. Переулок полон народу, пожарных машин, людей в касках. Из пожарных рукавов хлещет вода. Огня нигде не видно, из злополучного подвала за последним сизым выхлопом повалил белый дым. Большого пожара не получилось. Уезжает бригада НТВ. Уезжают пожарники. Пожарная часть за углом, в соседнем переулке. Расходятся нагруженные узлами жильцы дома, к которому примыкает флигель, приютивший Машку. Он давно выселен, исключение составляют несколько мастерских.

Машка, окончательно проснувшись, плачет, прислонившись к плечу Стрижа. Она уверена, что назад ходу нет. Стриж молчит. Он временно обосновался здесь у приятеля, который в командировке. Теперь, выполнив заказ, он вернется на пепелище. Стриж давно кочует из мастерской в мастерскую, мегаполис безразмерен. Свою – в подвале Хлебного переулка – он потерял лет десять назад, квартиру сдал иногородней семье. В Коломне живет его мать, которую он навещает несколько раз в году. Иногда Стриж путешествует. Он опрятен, при себе всегда имеет зубную щетку, скромный набор продуктов и фляжку со спиртным.

Машка, всхлипывая, вспоминает, как прибилась к нему в частной галерее на Арбате. С тех пор вот уже несколько месяцев она делит с ним мастерскую во флигеле. Существовали они совершенно автономно, ни в постель, ни в душу друг к другу не лезли. Иногда Стриж называл ее паразиткой, но в пище не отказывал, особенно – духовной. Он покупал ей тетради для эскизов и радовался, когда они заполнялись рисунками. «На профи ты не тянешь, но надежда есть», – говорил Стриж, когда бывал настроен благодушно.

Ранним утром, с трудом высвободившись из объятий Бориславы, Софья ползет от стены ногами вперед, чтобы не разбудить спящую подругу. Она брезгливо ставит босые ноги на пол, наклоняется, извлекая из-под стола туфли. Бредет по своей квартире, дотрагивается до пыльных корешков книг, ставит на место беспорядочно брошенные тома, пишет на зеркале: «Я дома?..»

Следы пребывания Машки обнаруживаются повсюду – брошенная надорванная упаковка с прокладками, разорванные колготки, перчатка, флакон с испарившейся жидкостью для снятия лака, кусок использованной ваты. Софья машинально пощелкала поднятой с ковра зажигалкой. Огонь не высекался. Она нашла пустой пластиковый пакет с ручками и начала собирать в него лишние предметы. Прошло не меньше получаса, прежде чем Софья добралась до комнаты, служившей ей кабинетом.

Возле окна, прислоненный к мольберту, стоит почти законченный портрет Дениса. Софья вздрогнула. Машка ухитрилась поймать то единственное выражение, которое делало заурядно красивое лицо Дениса неотразимым. Складка у губ, по-мальчишески отрастающие темные завитки волос, странный, неведомый Софье шрам, скорей отметина на лбу. Сине-свинцовая пелена застилает взгляд и уводит его в глубину. Фон непрописанный, какие-то ветки. На жердочке, повисшей в пустоте, сидит бирюзовый попугай и смотрит в угол холста. В уголке изображена клетка, и желторотая изумрудная птичка той же породы притулилась на краю гнезда, в котором сиротливо светится крошечное яйцо.

Москва – Переделкино,21 октября – 5 декабря 2005

Часть четвертая. Дневниковые записи

Вместо предисловия

Помимо отдельной, законченной вещицы мемуарного характера – «Воспоминанья зарифмую» – память поэтессы постоянно искала выход наружу, и происходило это в основном за счет жанра, к которому Н. А. была не очень склонна, но обойтись без оного оказалось невозможно. Почему «не очень склонна»? Дневник требует изнанки, души нараспашку, «последней правоты». Наташа блюла право на частную жизнь, личную тайну, женский секрет. Это, в общем-то, и не дневник как таковой, но – дневниковые записи.

В дневнике слишком много зафиксировано вещей, не подлежащих огласке, или заведомо не расшифруемых, или связанных с творческим замыслом, или… Дневниковая запись – дело иное. Причин много, поэтому в книге представлены отдельные фрагменты. Кроме того, само стихомышление – и в прозе тоже – допускает некую далековатость от прямой логики и линейности.

И. Ф.

Восьмидесятые и дальше

1982 год начала с большой (20×30, 96 страниц, 95 коп.) красной тетрадкой – и вся она была заполнена. Черновики стихов, частично перебеленные для «Терновника», который выйдет в 1983-м… Сейчас, с высоты 2008 года, тетрадь эта и год кажутся ужасающе пустыми (расстаюсь с этой тетрадью без малейшего сожаления, в комп переносить сегодня, 7 апреля 2008-го, практически нечего).