Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Машку через полгода. Был назначен день крестин маленькой Соньки, и Бориславе предстояло стать крестной матерью, чему она втайне была рада. Ее будущий кум, Денисов отчим Николай, оказался нестарым простоватым мужиком, едва ли намного старше Бориславы. Марина еще могла бы быть красавицей. Но печать усталости и обделенности на лице, которое иногда все же освещали огромные синие глаза, унаследованные сыном, вообще лишала ее возраста. Появление представительной Бориславы ее так поразило, что она даже не попыталась это скрыть, посмотрела на Бориславу затравленно и ушла на кухню. В церковь идти отказалась, сказала, что будет накрывать на стол, хотя все было уже давным-давно приготовлено. Машке она с привычным раздражением посоветовала проверить, на месте ли все требуемое для обряда. Та с невиданной прежде кротостью начала копаться в не ею собранном узелке.

Коляша скомандовал подъем. Спящую Соньку Борислава взяла на руки, он достал из лоджии и легко нес впереди детскую коляску, а Машка с деревенским узелком неприкаянно поплелась следом. На ней была длинная юбка и по-старушечьи повязанная косынка. Деревянная церковь оказалась недалеко, у Наташинских прудов, но пришлось перевалить через железнодорожную насыпь.

Борислава поинтересовалась, есть ли известия от Дениса.

– Нет, – коротко отрубила Машка и разговор не поддержала.

– Чего уж там нет, – отозвался Коляша, – деньги шлет исправно, грех жаловаться. Золотую жилу, что ли, они там с Кимкой открыли?

С той поры Борислава успела подружиться со своим кумом, которому нравилось, что вальяжная кума серьезно относится к обязанностям крестной матери. Его супруга постепенно сменила гнев на милость. Ненавязчивое внимание и сочувствие Бориславы ей льстило, но характер давал себя знать, хотя и значительно реже.

Печальные новости Борислава узнала от Коляши.

– Худо, кума, – хрипловатым голосом ответил он ей, когда Борислава, отчаявшись дозвониться до Машки, набрала номер родителей Дениса.

В трубке было слышно лопотанье Соньки и звукоподражательные экзерсисы Петруши. Коляша пояснил, что он один дома, не считая зверинца. Первая печальная новость состояла в том, что Денис и его неразлучный друг Ким попали в автоаварию в центре Токио. Ким погиб на месте, а Денис выжил, но все еще находился в коме. Вторая новость была не из Японии – местная. Нейтральных слов, чтобы определить ее, у Коляши не хватало, а крепкие словечки он не мог произносить, остерегаясь попугая и Соньки.

Борислава, осознав размеры катастрофы, ужаснулась, но не удивилась. Она даже предполагала нечто подобное.

Машка, узнав от матери Дениса о токийском несчастье, заметалась, собралась лететь к нему, почти выпросила денег у отца. Но Марина вдребезги разбила ее планы одним безжалостным вопросом:

– Кто ты ему?

Ответа у Машки не было. Она еще даже не решилась спросить, полетит ли к нему мать, когда услышала ее полные отчаянной горечи слова:

– Не нужны мы ему, там вокруг него проклятые корейцы хороводятся, будь они неладны.

На другой день Машка исчезла из дому. Уложила Соньку спать и заперла в квартире. Позвонила по мобильнику Коляше, вычислив, когда Марина будет уже на работе. Коляша, промышлявший извозом всю предыдущую ночь, только что лег спать и, разбуженный Машкой, плохо соображал. Понял только, что Сонька одна в квартире и нехотя поднялся с постели. Но когда врубился полностью, пытался уговорить Машку вернуться, урезонивал, даже попытался припугнуть, но та, как сорока, твердила свое:

– Не ищите, все равно не найдете. Она считает, что я ему никто. Никто!

Соседка по лестничной площадке сказала, что видела Машку возле Наташинских прудов. Та медленно шла вдоль берега, а потом остановилась и долго смотрела на воду. Куда она потом делась, соседка не знала, торопилась по своим делам. Просто удивилась, что Машка, которую она привыкла видеть с коляской, разгуливала одна, без ребенка.

Разбегающиеся мысли Бориславы прервало объявление о том, что Софьин самолет идет на посадку. Она с облегчением покинула свое насиженное место и устремилась в вестибюль.

Борислава очень боялась пропустить Софью, зная ее привычку теряться в толпе. Но на сей раз все обошлось. Они не слишком изменились внешне, это радовало, но не настолько, чтобы забыть, сколько всего произошло за эти несколько лет.

Софья и Бориска быстро дождались Софьиного багажа и покатили чемодан на колесиках к удачно припаркованному «рено».

Софья оглядывала новенький салон машины, но Бориска отнеслась к ее интересу крайне безучастно, что означало: брось, не до пустяков. Она сидела за рулем, не трогаясь с места и собираясь с силами.

– Я вдова, – сказала она.

Потом новости посыпались как из рога изобилия: Ким, Денис в коме, Машка в бегах, уплывшая дача в Немчиновке. Конспект новостей. Подробности расскажет дома. Всю дорогу Софья будет переваривать услышанное, а Бориска молчать за рулем и гнать машину, насколько хватает ее умения.

– Ко мне? – спрашивает Бориска.

– На Пруды, – отвечает Софья, догадываясь, что в столь давно покинутом доме стены едва ли ей чем-нибудь помогут.

Они уже едут по Садовому кольцу. Бориска нарушает правила, въезжает на тротуар, ныряет под арку и дворами подкатывает к Софьиному подъезду. Потом ставит «рено» в укромный уголок, чтобы ее лошадка спокойно переночевала. Они вдвоем берутся за чемодан, втаскивают на крыльцо и загружаются в лифт. Софья старается не смотреть на раздолбанную дверь. Боязливо вынимает ключ, сомневаясь, что он подойдет к замку. Дверь, запертая на два оборота, легко поддается. В квартиру никто не входил с тех пор, как Денис увез отсюда Машку. Борислава знает это, потому что хотела однажды прибраться, не дожидаясь приезда Софьи, но Машка еще до побега равнодушно сообщила ей, что потеряла ключ.

В квартире пахнет пылью, птичьим пометом, засохшими в горшках цветами и еще чем-то, свойственным нежилому дому. Не сговариваясь, они расчищают себе местечко на кухне, застилают стол взятой из шкафа клетчатой скатеркой, а стоящую рядом тахту – слежавшейся простыней и лоскутным одеялом. Софья ставит чайник и моет чашки, а Бориска выставляет свои фляжки и тонко режет любимый Софьин бородинский хлеб, которого она, наверное, не видела со дня своего отъезда. Она хочет проветрить кухню, но от поднявшегося ветра форточку мотает, стекло противно дребезжит, и Борислава оставляет эту затею. Идет в гостиную, добывает из горки серебряные стопки, вспомнив про Софьины запасы, достает из ящика бюро две витые лавандовые свечи, вставляет в подсвечники. Теперь, когда свечи горят и очищают воздух, чай заварен и стопки полны, они садятся в обнимку на тахте.

– Помянем, – говорит Софья.

Они поминают Борискиного мужа и незнакомого Кима, крестного имени которого они не знают. И крещен ли он вообще? Обе решают, что разницы нет.

– Теперь за здравие! – Борислава в первую секунду