Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

— Ну, зачем он тебе? Он же женатый, — спрашивала Надежда Лизу, едва выговаривая сквозь слёзы нужные слова. — Вот зачем он тебе женатый? Смотри, сколько молодых да красивых вокруг. Отступись ты от него.

— Люблю я его! — отвечала Лиза.

— И я люблю, так что мы теперь с тобой делать будем?

— Не знаю, Надюша, не знаю…

— Уезжай от греха подальше, а! Очень тебя прошу, уезжай, — уговаривала Надежда.

— Не могу-у-у… Люблю я его-о-о…

— Ой, ты горе моё горькое, — гладила Лизу по голове Надежда и во весь голос рыдала, как убиваются в русской деревне по покойнику.

Став невольным свидетелем разговора, не предназначенного для посторонних, Вадим в ворохе одежды отыскал своё пальто с засунутой в рукав шапкой и вышел в коридор одеваться. Шарф остался в бухгалтерии, но возвращаться туда не хотелось, хоть женщины и не обратили на него никакого внимания. Похоже, они даже не заметили, что кто-то к ним заходил.

Побродив с полчаса по дорожкам парка и основательно продрогнув на не по-весеннему крепком морозце, Вадим вдруг неожиданно столкнулся с Люсей.

— Ты что это по ночам по лесу бродишь? — спросил он, обрадовавшись встрече.

— А ты?

— Хмель выветриваю.

— А я пошла маму встречать. У вас там праздник закончился?

— Не знаю, наверное, ещё нет.

Вадим обернулся в сторону стоящего на краю парка зданию редакции, увидел сквозь деревья свет на втором этаже.

— Видишь, свет горит, значит, ещё празднуют. Пойдём туда или прогуляемся?

— Я бы погуляла, только ты, кажется, совсем замёрз?

— Есть немного, — не стал отрицать Вадим, демисезонное пальто которого не было рассчитано на здешние морозы, а выданный на прокат Василием Дмитриевичем полушубок он надевал только на время командировок по району.

— Тогда пошли греться.

— Давай я тебя обниму и сразу согреюсь, — улыбнулся Вадим и попытался обнять девушку, но она испуганно отстранилась:

— Не надо! Ещё увидит кто-нибудь.

После поцелуев на сеновале у Хельми Хейккиевны и несмелого поцелуя в машине на обратном пути они теперь, бывало, подолгу сидели наедине вечерами в доме у Степаниды Михеевны. Как только Люся приходила учиться играть на гитаре, Степанида Михеевна начинала собираться к соседке:

— Варвара занемогла, — оправдывалась она. — Схожу попроведываю. Днём-то всё недосуг, дак хоть ввечеру на полчасика забежать. Заодно банки ей поставлю, а то аж заходится в кашле-то.

Люся была способной ученицей и очень быстро усваивала уроки игры на гитаре. Иногда сидящий рядом Вадим брал её пальцы и ставил на лады, показывая, как надо брать нужный аккорд. А потом долго держал нежные пальчики в своей ладони. Девушка опускала глаза, не смея их поднять, чтобы не встретиться взглядом. Её сердце разрывалось от чувств, но она всеми силами старалась не показывать этого. Хотя про её влюблённость знали уже не только мать и бабушка, но и многие девчонки райцентра, тем не менее на людях скромница Люся старалась не подавать вида, что между ней и ленинградским практикантом что-то есть.

До редакции оставалось ещё метров сто, когда Вадим и Люся услышали громкую ругань.

— Пьянствовать он вздумал! Я те покажу пьянку! Я те покажу, как чужих баб обнимать! Я у тебя эту дурь надолго вышибу. Ты у меня этот разврат навсегда запомнишь. Я вот ещё завтра в райком схожу, всё про ваши пьянки порасскажу, будет вам всем. И Василию Дмитриевичу тоже не поздоровится, и тебе по первое число всыплют. Будешь ты у меня шёлковым. Иди давай, костыляй ходчее, чево еле нога за ногу. Как с чужими бабами танцевать чуть не вприсядку, дак могёшь, а как домой идтить, дак и ноги заплетаться начали.

— Это жена Николая Семёновича, — испуганно зашептала Люся. — Они по этой тропке домой идут, побежали обратно. Не хочу с ними встречаться.

И Вадим с Люсей побежали в обратную сторону. На развилке Люся свернула влево.

— Они направо пойдут, у них дом в той стороне. Ой как она его в строгости держит! Наверное, вас, мужиков, только так и надо держать. Как это? В ежовых рукавицах?

— Надеюсь, это для тебя не пример для подражания?

— А что, не нравится?

— А тебе нравится вот так унижать любимого человека?

— Ну, я не знаю, любовь у них или что. У нас тут все говорят, что она его на себе женила, сказавшись беременной, а детей-то так никогда и не было. И беременной никогда не была.

Отойдя в темноте парка на приличное от развилки расстояние, чтобы не встретиться с четой Кузовкиных, молодые люди переждали, пока те свернули в сторону своего дома. Женский голос всё ещё продолжал костерить всех и вся, и, не встречая возражений, жена Николая Семёновича распалялась ещё больше.

— Сексопатологи бы назвали это мазохизмом, — сказал задумчиво Вадим.

— Кто и как бы назвали? — переспросила Люся.

— Сексопатологи назвали бы это мазохизмом, — повторил Вадим.

— Оказывается, ты тоже материшься? — разочарованно сказала Люся.

— С чего ты взяла?

— Ты только что сказал неприличное слово.

— Ты имеешь в виду сексопатологи или мазохизм?

— И то и другое.

— Глупышка! — сделал снова попытку обнять девушку Вадим, но она отстранилась.

— И ничего не глупышка, — буркнула обидчиво. — Сам матерится, а я же ещё и глупышка.

— Да с чего ты взяла, что я матерюсь? Сексопатология — это наука. Странно, что в медицинском училище о ней не говорят. Хотя чему удивляться, ведь только в прошлом году наш ленинградский профессор Свядощ издал первую в СССР книгу с этим названием.

— С каким?

— «Сексопатология». Абрам Моисеевич не раз выступал и в нашем университете. Ты представляешь, огромный зал каждый раз был забит до отказа, люди стояли в проходах. Он первым в стране начал изучать то, что раньше называлось извращениями. Создал в Ленинграде первую психологическую консультацию «Брак и семья». À мазохизм — это когда человек получает наслаждение от причиняемой ему боли. Не обязательно физической. Например, ему нравится, когда его унижают.

— Ты хочешь сказать, что Николаю Семёновичу нравится, что жена его унижает?

— Не знаю. Я не сексопатолог, не могу ставить диагнозы. Но, наверное, нравится, если он это не пресекает.

— Какой ты у меня умный! — с восторгом произнесла Люся и тут же испуганно поправилась: — Какой ты умны-ы-ый!

Но это «у меня» не ускользнуло от сознания Вадима и даже заставило его немножко загордиться собой.

Люся, эта очень скромная, немножко наивная, удивительно целомудренная в своих делах и мыслях девушка, ему нравилась всё больше и больше. Он видел, что она влюблена в него, и это льстило его самолюбию, в то же время заставляя следовать меркам созданного деревенской простушкой идеала.