Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

— Ты ещё повыделывайся, — снова беззлобно откликнулся Сергей. — Тоже мне умник с мозгами. С мозгами бы был, так не размахивал кулаками. Как я теперь с фингалом в колхозы поеду?

— Скажешь, корова боднула, — вставил Вася.

— Ха-ха! Я лучше скажу, что козёл забодал. Есть у нас в редакции такой козёл, который бодается. Пошли, козёл, мировую выпьем. У меня там есть, — не скрываясь от Кузи, сказал Сергей.

— Вот-вот, с самого утра опять начните пьянствовать, — сразу откликнулся тот.

— Да ладно тебе, Семёныч! — отмахнулся Сергей. — Причина уважительная. Мировая. Пошли тоже с нами. Тебе, поди, тоже сегодня не сладко. Вон как вчера твоя разбушевалась! Дубину хоть о рёбра не сломала?

— Иди уж, пересмешник, пей своё партейное, да к людям не приставай. Работать надо. Вишь, вон Вадим с самого утра что-то строчит.

— Это он оперу пишет. Опер велел про всех всё написать, — снова сострил Сергей.

— Ты прав, коллега. Оперу пишу. Точнее — поэму. Как раз закончил, — сказал Вадим и начал выкручивать из пишущей машинки листок с текстом. На вот, оцени.

Сергей взял текст и молча уставился в него. Лицо его начало расплываться в улыбке.

— Ты вслух читай, чему там лыбишься, — попросил Николай Семёнович.

— Про тебя могу и вслух:

Тискал Кузовкин Надину

И не ведал дуралей,

Что жена его с дубиной

Притаилась у дверей.

— Понравилось?

— Ты уж тогда всё вслух читай, — попросил Вадим. — Зачем только про Николая Семёновича.

— Действительно! — подхватил Кузя. — Читай всё, если там и про других написано.

— Написано, написано, — подтвердил Вадим.

Сергей откашлялся и, приняв театральную позу, начал декламировать:

Эй, неси, Димон, гармошку,

Есть слова, и есть мотив.

Утром вспомним понемножку

Всё про наш корпоратив.

Тискал Кузовкин Надину

И не ведал дуралей,

Что жена его с дубиной

Притаилась у дверей.

Выпил лишку Василий Тюленев

И куском закусил пирога,

Не поехал к зазнобе в деревню —

На педаль не попала нога.

С корнем вырваны сосны и ели,

Кто ж делов-то таких натворил?

Это Конев Сергей на неделе

За портвейном дорогу торил.

Алик больше других куролесил,

Всем другим бы, конечно, слабо.

Он Сергею фингалов навесил,

Из гитары изладил жабо.

Обнимались,

Как сёстры по крови,

Опорожнив какой уже шкалик,

Супостатки — подруги.

Не скрою:

Рядом спал…

Их возлюбленный Алик.

Только Митрич сидел, как «Мыслитель»,

Что когда-то Роден сотворил.

Видно, грезил про тиху обитель,

Про жену, что давно покорил.

— Ты там про девчонок убери, — сказал Алик. — А вообще, остроумно. Хорошие стихи.

— Да какие это стихи? — возразил Николай Семёнович. — Баловство одно, а не стихи.

— Я полностью с Вами согласен, Николай Семёнович, — сказал Вадим. — Это не стихи, это просто дружеские эпиграммы и не более.

— Эк, хватил! Эпиграммы! Да знаешь ли ты, молодой человек, что такое эпиграммы? Вот Пушкин писал эпиграммы, так это эпиграммы. А тут так, беспомощные тексты с плохой рифмой и сплошными нарушениями ритмики стиха. Выбросьте в корзину.

— Ещё чего! Серёга, отдай мне на память. Мне понравилось. Особенно, как ты дорогу за портвейном торил, — сказал Вася и расхохотался.

— А сам-то лучше, что ли? Тоже вон про педали, что ногой попасть не мог. Тоже прямо в точку.

— Вообще, парни, если честно, то вчера на педали никто из вас не попадал. А вот попадать — попадали. Это было.

— Ну и чего зубоскалить? Тоже мне трезвенник! Не пьют, не пьют, а потом выкобениваются. Пошли, Алик! А то с утра голова болит. Семёныч, может, всё же причастишься? Пошли.

— Ты лучше сюда неси, чего мы все в твою фотолабораторию попрёмся? — внёс предложение Николай Семёнович.

— И то дело! — согласился Серей. — Ты у нас молоток, Семёныч! Что мы там таиться будем, как будто люди не знают, что после вчерашнего сначала надо лечиться, а потом первую полосу делать. Алик, там Семёныч вчера передовицу сдал, как раз на две колонки петитом, Дмитрич с бюро строк сто принесёт, есть Васин репортаж. Пару информашек с Вадиком сделаем, и номер готов. Так что всё нормально. Доставайте стаканы, я мигом.

Объяснение

Утром Вадим встал много раньше обычного, умылся, почистил зубы и взялся за пальто.

— Куда экую рань-то? — вместо ответа на приветствие спросила Степанида Михеевна. — Опеть в деревню каку али по лесопунктам? Чо ввечеру-то не сказалси, я бы хоть чай пораньше поставила.

— Спасибо, Степанида Михеевна! Я потом в редакции чаю попью. Просто мне надо пораньше, текст в тишине успеть написать, пока там никого нет.

— Да рази ж там чай? Чайник он и есть чайник, не ровня нашему самовару! Там эть просто вода варёная.

— Конечно, не сравнить, — согласился Вадим. — Только некогда мне.

— Дак хоть пирожки-то возьми, что Люська вчерась принесла.

— Степанида Михеевна, а давайте я часов в десять прибегу чаю попить? С Люсиными пирожками.

— Ну, в десять дак в десять. Мотри, не опоздай, а то заварка перестоит, и не чай вовсе будет, а как сено запаренное.

— Не опоздаю.

Вадим прошёл мимо бани в парк и свернул на правую тропинку, в противоположную от редакции сторону. Минут через пять он уже отламывал от сосны сухой сук и выводил им на снегу вдоль тропинки, по которой ходила из дома Люся, большими печатными буквами: «Я тебя люблю!». Он то и дело озирался по сторонам, не желая в наступающем полумраке весеннего рассвета попасть кому-либо на глаза за таким несерьёзным занятием, присущим разве что мальчишке-школьнику, но не взрослому интеллигентному человеку.

Поставил восклицательный знак, снова осмотрелся по сторонам. Никого не было видно, хотя народ должен был уходить на работу с минуты на минуту. Вадим немного отбежал в сторону Люсиного дома и написал её имя. Потом отбросил длинный сук в сторону и быстрым шагом отправился в редакцию.

Вскоре в кабинет один за другим начали заходить коллеги. Начинался обычный рабочий день. На внутренние и на четвёртую полосу собрался хороший запас материалов. Освободившись от секретарства, Сергей выдавал из старых запасов своего растрёпанного толстого блокнота по две-три корреспонденции, вспоминая детали давней