Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

говорит: «Не осуждаю я тебя, сынок! Верно, не легко тебе на войне пришлось, да и в лагере жизнь не малина. А только мы тут, пока вы воевали, тоже не мёд ложками хлебали. Мне перед людьми совестно, что мы сутками работали, всё для фронта, всё для победы, вон половина мужиков домой не вернулась, в каждом доме у кого сын, у кого муж, а у кого и все на войне остались. Живота своего не жалели, а мой сын предателем стал. Как я людям это-то объяснить должна?» Вот тогда я и замкнулся. Уж коли родная мать выслушать да понять не хочет, чего от чужих людей ждать?

Собеседники долго молчали. Потом Вадим спросил:

— Наладилось со временем?

— Да как наладилось? Матушка от пересудов совсем извелась. День Победы все празднуют, а у нас в доме будто траур. И мне напиться нельзя, потому что полевые работы в разгаре. Мать через три года совсем от горя исхудала да и преставилась. Хотел и я не раз на себя руки наложить, да смелости не хватило. На фронте каждый день убить могли, не боялся, а тут струсил.

— Но теперь у Вас всё хорошо, насколько я знаю.

— А что хорошо? Что хорошо? — вдруг вскипел Коля-танкист. — Эти три дня плена мне теперь всю жизнь поминать будут. Тут как-то к ордену Трудового Красного Знамени хотели представить, потому что из передовых трактористов да комбайнеров не вылажу, лучшим в области не раз называли, а как документы подняли, увидели, что в плену был да десять лет лагерей отмотал за предательство, так и не дали. Премию, правда, вручили. Ну, я её всю в казну через магазин и вернул. Пил по-чёрному.

— Но у Вас же семья, дети, значит, в этом плане всё хорошо. Душа радуется?

— А чему радоваться? Что сыновья после школы сразу в город смотались, чтобы им тут в лицо отцом-предателем не тыкали? Это хорошо? С женой вот всё ладно получилось. Живём душа в душу. Не побоялась за меня выйти, когда тут все нос воротили. Тоже пересудов немало было. Всё пережили. А вот что у меня до неё немка была, что я до сих пор её забыть не могу и по пьяному делу в доме ту Ирму ищу, легко ли простить? Но, я тебе скажу, терпеливее наших русских баб нигде не сыщешь. И баб, что до них были, простят, и пьянку.

— А где она сейчас, жена Ваша?

— В санаторий от колхоза отправили на две недели. Один я тут по дому управляюсь.

— Что, и корову сами доите?

— А что корова? Эка невидаль! Да корову у нас тут каждый с малолетства подоить может. — И снова тяжело вздохнув и почесав в затылке, отведя глаза в сторону, стыдливо выдавил: — Ты это, бутылку-то не увози. Уж коли начал блазнить, дак отдай. Что-то разбередил я душу этими воспоминаниями. Ведь первый раз в жизни открылся. Всё заново внутрях перевернулось. Может, хоть полегчает. Вон к капитану схожу, посидим, дурь свою вместе зальём.

— Откуда у вас тут капитан? Или это прозвище чьё?

— Почему прозвище? Самый что ни на есть настоящий капитан первого ранга. Только в отставке. Такой же дурак, как я. В войну по пьяни решил с другом на торпедном катере по бабам скататься. Тоже орденов лишили, звания и в штрафбат отправили. До капитана-то он потом уже снова дослужился, когда кровью вину искупил. Так что мы с ним два раздолбая на всю деревню. Только ты его не блазни бутылкой-то на откровенность. Никому про войну не рассказывает. Тяжело это! Не блазни!

Краб

— Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга!

— Держи краба! — хозяин вытянул вперёд руку с растопыренными пальцами, будто готовясь взять мяч.

Вадим хорошо знал это морское приветствие, сделал точно так же, и две руки ухватились друг за друга, не сильно впившись ногтями в запястья.

— Молодец! Где служил?

— Видяево.

— Офицер?

— Нет, три года срочной службы на флоте. Главстаршина.

— Морской волк?

— Увы, практически всю службу в штабе просидел. Стыдно признаться.

— А чего стыдиться? На берегу тоже кому-то надо. Я вон тоже вскоре после войны на берег был списан. В отставку ушёл из КЭЧ. Знаешь, что это такое?

— Кто же не знает? Квартирно-эксплуатационная часть. Вроде нашего домоуправления.

— Ну да, ну да. Вроде домоуправа и служил.

— Извините, мне говорили, что Вы — капитан первого ранга.

— Считай, что я домоуправ с погонами. А что мы стоим, проходи к столу, присаживайся. Уж коли приехал, так, наверное, дела есть. Не только поздороваться. По говору явно не здешний.

— Из Ленинграда.

— Вот-вот, знакомый говор. Я ведь в молодости мореходку в Ленинграде заканчивал, а потом и академию. А Вы, молодой человек, чем занимаетесь?

— Учусь в университете, на журфаке. Здесь на практике.

— Ага! Значит, приехал заметку обо мне написать?

— Хотелось бы очерк.

— А что, более интересных кандидатур не нашлось?

— Мне сказали, судьба у Вас очень интересная, — сознался Вадим.

— Судьба, брат, у каждого интересная. Зависит, как на неё посмотреть.

— Говорят, судьба Вас сильно потрепала…

— А кого она не трепала? Ты мне покажи такого человека, который войну пережил, хоть на фронте, хоть в тылу, кого бы судьба не трепала. Всем с лихвой досталось. Вот и я не был исключением. Только вот вспоминать о том тошно. Думаешь, легко старые раны бередить? В душе ковыряться. А вашему брату что? Заскочил на полчаса, биографию расспросил — и бегом заметку строчить. Да отсебятины столько напридумываете, что людям в глаза стыдно смотреть.

— Я не спешу, — извиняющимся тоном сказал Вадим. — Меня только в конце дня машина на обратном пути подберёт.

— Тогда другое дело. Тогда раздевайся, будем чаёвничать. Правда, говорят, чай не вино, много не выпьешь.

— А у меня есть, — засуетился Вадим и начал доставать из сумки купленную специально для этой поездки бутылку «Столичной».

— Да спрячь ты своё барахло, — махнул рукой хозяин. — Я казённую редко употребляю. У меня своё. В сто раз получше магазинного. Там же отрава, сивуха одна, а у меня собственная система очистки. Сейчас попробуешь, за уши не оттащить.

— Я вообще-то к спиртному не очень, — поспешил упредить Вадим.

— А кто очень? Я, что ли, очень? Но если повод хороший, то почему по стопочке-другой не принять? Например, за знакомство. Не часто тут у меня ленинградские гости бывают.

— Да я не в гости. Я по работе.

— Ты, молодой человек, у меня в доме, значит, гость. А по какой надобности,