Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

мне форму, допрашивать начали. А я как обухом по голове стукнутый, ни во что не врубаюсь. Одно на уме — это надо же перед концом войны да так вляпаться. Вот что, парень, водка да бабы с нами делают. Все беды от них.

— А в плену как выжили?

— Да как выжил? Так и выжил. Меня, верно, обменять хотели на кого-то из ихних или ещё какие виды имели, а только через два дня наши в наступление пошли, так я снова у своих и оказался.

— Снова в бой?

— Сразу видно, парень, что ты совсем молодой. Да кто же меня в бой-то бы пустил, коли я в плену был да с ихней бабой путался? Меня сразу под белы ручки в Смерш отвели. Про Смерш-то слышал, небось?

— Смерть шпионам.

— Вот-вот. Смерть шпионам. А к этой категории относили всех, кто в плену побывал. А у меня ещё и связь с врагом была вдобавок.

— Как Вы говорите, баба та немкой, что ли, была?

— Вот именно.

— А разве нашим солдатам не запрещалось иметь отношения с… — Вадим замялся.

— С ихними бабами, хочешь спросить? Запрещалось, конечно! А только где своих-то взять? А мужики молодые, до баб охочие. Да они и сами на волю победителя отдавались. Бабы-то тоже, я тебе скажу, люди. Мужей на фронт забрали, многие за войну овдовели. А тоже молодые, кровь-то бурлит, тоже без мужика оголодали, тоже организьма услады требует. Бывало, правда, если кто из наших сначильничает, под трибунал отдавали сразу же, а коли по согласию, кто же за каждым уследит. Чтобы хоть как-то кобелиный пыл усмирить, наши политруки пропаганду вели, будто немки специально сифилисом заражаются, чтобы таким образом боеспособность Красной армии снизить. Да только мужики завсегда разве головой при виде бабы думают? Ну, вот и я так с одной молодой немкой уединился. Красивая, я тебе скажу, спасу нет! А уж до того в объятьях горячая, что и не высказать. Вот у нас и завертелось! Мы тогда две недели стояли в ожидании приказа. Отдыхали, пока наверху командиры что-то кумекали, от разведки сведения ждали да решали, в каком направлении дальше двигаться. А безделье, я тебе скажу, в любом деле — хуже некуда. А на войне вообще преступно. От безделья, когда и письма всем написаны, и техника на сто раз смазана да проверена, и комбинезоны простираны, солдат расслабляется, а в расслабленьи этом про баб сверх меры думать начинает. Своих-то санитарочек да связисточек старшие офицеры прибрали, а солдату да младшим командирам тоже за сиськи подержаться хочется. Может, в последний раз в жизни — война ведь свой график потерь личного состава ведёт, не по разнарядке командира. Я же говорю, у меня правило — любить так любить. Мы с ней, немочкой моей, друг друга на словах не понимаем, я по-немецки только «Гитлер — капут!» да «Хенде хох!» знаю, она по-русски ни бельмеса. Но вижу, я ей тоже люб, тоже по сердцу. Глаза так счастьем и брыжжут, как встретимся. И до того она мне по нраву пришлась, что я уж на второй-то неделе хотел рапорт командиру писать, чтобы разрешил на ней жениться. Раздумывал да раздумывал, а вечерами всё к ней на хутор, что в километре от нашего полка, бегал. Она-то лишний раз у наших солдат на виду показываться боялась, а я часто и днём, не таясь, ходил, по хозяйству помогал. Мало разве мужицкой работы у вдовы в доме найдётся? Домик-то, я тебе скажу, так себе, небольшой, но аккуратненький, чистенький и всё необходимое для хозяйства имелось. Детей, как я понял, они до войны завести не успели, а может, что-то не заладилось с этим делом: мужик-то, судя по фотографии, был её лет на двадцать старше. Видно, раскочегарить молодую жену до войны успел так, что она в моих объятиях-то аж воем выла от страсти. Да-а-а! Есть, что вспомнить.

— Так это у неё Вас и в плен взяли?

— У неё родимой.

Коля-танкист снова тяжело вздохнул, вспоминая былые времена, опять почесал в затылке.

— Вы про Смерш начали, — перевёл Вадим рассказ в другое русло.

— А что Смерш? Там всё просто. С немкой связь имел? Имел. У немцев в расположении был? Был. Какие секреты нашего командования по поводу предстоящего наступления врагу рассказать успел? А какие я мог секреты рассказать, коли даже наши большие командиры про наступление ни сном ни духом? Но факт есть факт. В плену был, вызволен нашими войсками без следов пыток, значит, добровольно всё рассказал. Предатель. И как предатель должен быть подвержен суду военного трибунала. А за предательство мало не давали. Попал в Сибирь на 501 стройку. Железку от Салехарда вдоль Северного Ледовитого океана строили. Не успели. После смерти вождя народов стройку закрыли, нас в другой лагерь перевели. Потом ещё раз, и ещё. Так все десять лет и отмантулил. Работа была тяжёлая, но зато вокруг все свои, такие же, как я, бедолаги. Это потом, дома, во сто крат тяжельше было, когда вокруг — предатель да предатель.

— А куда-то в другое место уехать разве нельзя было?

— А куда ехать? Тут дом, мать совсем занемогла от горя, что у всех сыновья геройски воевали, а её сын предателем сделался. Матерям-то, я тебе скажу, куда тяжельше такой срам переживать. Председатель поначалу-то на разные работы отправлял, а как пришла пора пахать да сеять, на трактор-то и некого посадить. Чуть не половина мужиков на фронте полегла, многие за десять лет от ран померли, а те, что есть, кто без ноги, кто без руки — покалеченные. Здоровых-то единицы остались. А я танкист, мне много ли надо на трактор переучиваться? Сел за рычаги да поехал. Вот тут я от злости на себя, на судьбу коварную да на всех в округе и стал пахать. Поверишь ли, сутками из кабины не вылезал. Только топлива в бак залить, поесть да нужду справить. Откуда силы брались, сам не знаю. Верно, от злости той и брались. Вспахали всё, засеяли, и отдых. А я же отдыхать не умею. Дома все дела переделаны, мать хоть и жалеет меня, а вроде как и стыдится сына, на людях вместе старается не показываться. Ну, я и запил от горя, что родная мать, ничего про меня не зная, на людях сторонится.

— А Вы матери не пробовали всё честно рассказать?

— Да как не пробовал. Когда домой вернулся, в первый же вечер хотел душу открыть. А она слушала-слушала да и