Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

— Нашли своих артисток? — перебил Вадим.

— Да какой там! Нас в Кильдине перехватили. Обоих под трибунал. Разжаловали, наград лишили, поскольку в положении об ордене Красной Звезды сказано, что награждённый должен служить примером не только храбрости, самоотверженности, мужества, но и образцово нести военную службу. А мы какой образец показали? В военное время без приказа, можно сказать, с передовой в тыл боевой корабль угнали. Хорошо, что не к расстрелу приговорили, обоих в штрафбат, вину кровью искупать.

— Сурово!

— Сурово, конечно, но иначе нельзя было. Дай слабину, такое начнётся. И отправили нас обоих матросами. Серёжку в первом же бою и убило. Я ту смерть так себе до конца жизни не прощу, потому что я ведь, если по сути, его на эту авантюру подбил. Но казни себя не казни, а человека с того света не вернёшь. Я тоже ранен был. Тяжело. Выброска у нас тогда неудачной была, катера немцы потопили, нас в тундру отогнали, там из самолётов добивали. Кое-кому удалось вырваться, а на остальных похоронки домой отправили. На меня тоже. А я вот выжил. В обе ноги ранило, крови много потерял, идти не мог, а ползком далеко ли уползёшь? Вот морошка и спасла. Да хорошо, что ненец один теми местами стадо своё перегонял подальше от стрельбы, на меня его собаки наткнулись. Подобрал, олешка молодого забил, меня кровью свежей напоил, выходил, потом к нашим вывез. После госпиталя в морскую пехоту перевели. Там в первом же десанте на подходе к берегу нам очень сильный отпор дали, под такой обстрел попали, что словами не высказать. Многие ещё на борту погибли, командира мошки тоже убило, я на себя командование взял, высадились, и хоть мало нас осталось, навели врагу шороху. За ту операцию мне лейтенанта дали. Так снова офицером стал, опять на корабль перевели. Потом ещё одна похоронка была. Тоже в сильный переплёт при десантировании попали. Выход для лодок заминировали, а при отходе нас затопили. Берегом к своим две недели выбирались. По сопкам хаживал?

— Бывало. Однажды хотели с двумя друзьями Баренцево море посмотреть. Полсуток шли, полярный день, солнце круглые сутки светит. Идём-идём, вот, думаем, за этой сопкой точно море видно будет, а там другая сопка, потом ещё одна. Так до моря и не дошли, поняли, что надо обратно возвращаться, а то хватятся нас, накажут за самоволку. Почти сутки бродили, вымотались! Еле до казармы доплелись. Ноги потом целую неделю болели.

— Вот-вот! Мы по этим сопкам точно так же выходили. Только была не середина лета, а глубокая осень. Снегом впадины забило, как только ноги не переломали, до сих пор диву даюсь. И как нас в чёрных бушлатах с самолётов не заметили, когда в короткие сумеречные дни они неподалёку пролетали?

— А как вы через линию фронта?

— А тут нам просто повезло. Услышали бой, продвинулись в ту сторону и ударили врагу с тыла. Нас хоть и мало было, но нападение с тыла панику посеяло. Так с нашими соединились и вместе с ними обратно вернулись.

— За этот бой Вы очередной орден получили?

— За операцию. Этот бой был так. Попутный. Вообще, должен сказать, мне всю войну везло. И ранения ещё были, и ситуации разные, а всегда живой оставался. Будто заговорённый.

— В приметы верите?

— Да как тебе сказать? Вот в Бога не верю, а в приметы разные верю. Жизнь поверить заставила, потому что столько раз какая-то неведомая сила, интуиция, что ли, выручала, что нельзя не верить. Верующие, наверное, сказали бы, что ангелы-хранители берегли. Ведь две похоронки родные получили, а я оба раза жив остался.

— Скажите, а с девушкой той, с артисткой, так больше и не виделись?

— А как же! Я её после войны отыскал. Вот представь, каково было искать, когда ни имени, ни фамилии не знаешь! А нашёл. Оказалось, замужем она уже тогда была. Муж офицер. Так ведь отбил я её!

И Алексей Васильевич расхохотался. Просмеявшись, он наполнил стопки:

— Давай помянем. Замечательная была женщина! А уж любил я её до самой смерти. Поверишь ли, больше ни на одну женщину даже не поглядел. Знал, что другой такой во всём мире больше нет.

— А дети Ваши где?

— Не получилось у нас с детьми. И в первом браке у неё детей не было, и со мной не получилось. Собственно, с первым мужем она и жила всего ничего. Перед самой войной поженились, а как война началась, Мурманск, ты знаешь, очень сильно бомбили. Немцы с финнами ой как рвались, чтобы порт и железную дорогу захватить. А коли так не получалось, то они бомбёжки страшные устраивали. Однажды во время налёта осколком и мою, ну, тогда ещё не мою, Анфису и ранило в живот. Операцию сделали, всё зажило, а что-то, видно, повредило, раз с детьми не получалось. Думали, конечно, что, может, не по климату ей там, она до того, как в ансамбль попасть, в Рязани жила. Но и на родину в отпуск ездила, и на курорты, не помогало. А когда я в отставку вышел, мы здесь дом купили. Я тут неподалёку родился, и родные мои все там похоронены, а я уже без воды не могу. Там только речка маленькая, а тут вон какое озеро. Утром встанешь, в окно глянешь, будто море перед тобой раскинулось. Я как этот дом окнами на озеро увидел, так сам себе и сказал: все накопления отдам, но не отступлюсь — выкуплю.

— Дорого получилось?

— Совсем пустяки. Старушка тут одна жила, к сыну в город увезли с внуками нянчиться, за бесценок продали. Всё одно, говорят, так сгниёт никому не нужным. Анфисе моей то ли не по климату тут пришлось, то ли что другое, но она быстро таять стала. За два года и растаяла. И никакие лекарства не помогли, ни бабки разные с их травами и заговорами. С моими родителями рядом и похоронил. Теперь вот один небо копчу.

— Вам, я думаю, просто так коптить не дают. Тридцатилетие Победы близится, в школы, наверное, приглашают перед детьми выступить.

— Да приглашают, конечно! А что я им про войну-то скажу?

— Да у Вас вон какая биография богатая! Орденов несколько, ранения, похоронки. Про тот первый орден опять же.

— Да кому это кроме меня интересно?

— Хотя бы в качестве примера, чем иногда элементарная глупость оборачивается.

— Да разве кто на чужих ошибках учится? Каждому свои шишки набить надо, вот тогда он поймёт. А чужие