СОЛИС - Паола Мендоса

Рания

Понятия не имею, как я ещё жива. Когда Кенны нет, как я могу чувствовать голод и жажду, пока её тело гниёт в яме. Планета, которая вращается вокруг какой-то оси и мчится куда-то в космосе, не имеет для меня никакого смысла. Я перебираю эти образы из прошлого и удивляюсь: почему я ещё здесь? Как моё сердце продолжает качать кровь? Как лёгкие продолжают вдыхать и выдыхать, когда я тону в бездонном горе? Эта боль настолько глубокая и сильная, что душит меня. Это настоящее наказание — более суровое, чем всё, что могут придумать или применить в СД — сохраняет мне жизнь, поэтому мне надо всё это прочувствовать.

У меня даже нет сил общаться с детьми. Я им всё равно не нужна. Иза и Эстебан уже знают, что делают. Они помогают Миши читать буквы и цифры. Тем временем я подсчитываю количество дней, часов и минут, прожитых без Кенны.

Пока прошло 7 дней, 14 часов и где-то около 30 минут. У нас, конечно, конфисковали все часы. Я просто не могу не слышать воя сирен и не пытаться определить время, дать количественную оценку своему горю, которое кажется бесконечным.

Звучит сирена для бригады ночной смены; несколько женщин уходят в шахту, включая белую девушку. Забавно думать, что ей придётся спускаться в эту похожую на пещеру яму и копать аквалиний. Слышала, ей не дают кирку или молоток, чтобы ей было ещё тяжелее копать. У неё руки содраны до костей и трясутся каждый раз, когда я её вижу.

Вот и сейчас она сжимает руку Лилианы и кивает, а потом поправляет налобный фонарь и подходит к офицеру, дежурящему у двери нашей клетки.

Лилиана теперь с ней дружит? Что это был за кивок и пожатие руки?

Однако не успеваю я спросить, как Лилиана созывает всех в круг для молитвы.

— Ну же, Рания, пойдём, — говорит она.

Она делает это каждый вечер, хотя я ясно дала понять, что предпочитаю завернуться в заплесневелое одеяло, полное воспоминаний, и крепко зажмуриться, пока кто-нибудь снова не заставит меня встать.

Я слушаю, как она собирает всех и просит о каком-то божественном вмешательстве:

— Ангел Божий, мой любимый хранитель, сегодня я предстаю перед тобой, чтобы выразить свою благодарность, и прошу всегда быть рядом, направлять, озарять и управлять моей жизнью.

Голос у Лилианы хриплый, но ровный. Другие тоже присоединяются, подхватывая фразу то тут, то там, как оборванные нити. Ничто не связывает слова воедино. Нет причин полагать, что всё это может помочь. Может быть, мама гордилась бы мной сейчас, что я наконец-то успокоилась.

Лилиана начинает поминать имена погибших, пропавших без вести, больных. Эти списки становятся такими длинными, что я закрываю глаза, чтобы не слышать их. Только когда я уже собираюсь это сделать, то вижу маленькую сутулую женщину, пробирающуюся к Лилиане. Глаза женщины обведены тёмными кругами страха, а руки покрыты фурункулами.

— Пожалуйста! — хрипло произносит она. — Мне нужно добавить имя!

Она поднимает дрожащий кулак и вкладывает его в раскрытую ладонь Лилианы.

— Элиан Саллах, — говорит женщина.

Она долго и пристально смотрит на Лилиану, а затем разжимает кулак и уходит.

— У меня тоже есть имя, — говорит другая женщина, которая никогда раньше не выступала в нашем кругу.

Она прихрамывает и делает то же самое — произносит короткую молитву, держа Лилиану за руку, затем отпускает и отступает. Это продолжается некоторое время, женщины подходят к Лилиане, берут её за руку и говорят несколько слов — часто с многозначительным взглядом на Лилиану, иногда с кивком. Молитвенный круг Лилианы обычно проходит иначе. Обычно около дюжины человек встают в круг, а остальные перекликаются со своих лежанок или просто слушают.

Во всём этом есть что-то особенное. Между тем, Лилиана не выглядит обеспокоенной или заинтересованной ни в чём из этого. Вместо этого она продолжает пожимать всем руки и кивать, добавляя улыбку то тут, то там. И почему она вечно теребит рукава своей робы? Тянется и подворачивает их всё выше и выше...?

В конце концов она благодарит всех за участие, и собравшиеся расходятся по своим углам. Вижу, как Лилиана поправляет одеяло и вполголоса разговаривает с Изой. Лилиана, кажется, очень занята одной из драных роб, которые нас здесь заставляют носить. Похоже, она каким-то образом раздобыла иголку с ниткой и теперь осваивает швейное дело.

Я подхожу к Лилиане и спрашиваю:

— Что ты делаешь?

— Бедняжка Иза споткнулась о свою робу, — говорит она мне. — Так что мне удалось достать ещё одну, и я подшиваю подол.

— Откуда у тебя ещё одна роба? А иголка с ниткой?

Лилиана медленно моргает. Её глаза такие же тёплые и добрые, что мне трудно злиться на неё.

— Мне... помогли, — она улыбается Изе, которая тоже улыбается мне. — Надеюсь, что ты тоже будешь с нами молиться, — говорит Лилиана.

Она заключает меня в объятия, и хочется снова раствориться, но не получается. Как будто тело слишком пересохло и затвердело, чтобы даже заплакать. Я просто обнимаю Лилиану, пока она плачет. Затем Иза тоже обнимает меня за талию.

— Я тоже скучаю по сеньорите Кенне, — говорит она.

Слышу, как слёзы застревают у неё в горле, она громко рыдает. Бедное дитя! Никто в таком возрасте не должен носить в себе себе груз всего этого горя. Я обнимаю их обеих, пока мы все не засыпаем. Мы отходим ко сну уже после того, как в клетке выключают на ночь свет.

Тем не менее, на следующий день я не перестаю думать о робе, которую подшивала Лилиана, и о странных вещах, которые она вытворяла со своими рукавами. Я продолжаю вспоминать, как они молились, как подошла та женщина с фурункулами и протянула дрожащий кулак...

Добавьте ещё одно имя!

И ещё одно! И ещё!

Что-то в этих женщинах кажется странным — не то чтобы я сомневалась, что они отчаянно нуждаются в помощи, что у них есть те, по кому они скучают, и искренние молитвы, которыми могут поделиться. Но было что-то настолько необычное в том, как они вставали одна за другой и настойчиво долго держали Лилиану за руку. Женщины в нашей клетке обычно слишком слабы — физически или умственно, — чтобы встать, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к чьей-то покрытой волдырями, жгучей коже. Почему этим женщинам вдруг так захотелось взять Лилиану за руку?

В тот вечер я