СОЛИС - Паола Мендоса

— Иза, давай поиграем!

— Давай, Лили! — пищит она.

— Давай посмотрим, долго ли ты сможешь сделать так, чтобы дети не подходили ко мне и Рании. Я буду считать. Давай попробуем дотянуть до 100 секунд!

— Давай! — она убегает и загоняет детей в противоположный конец клетки.

Я подхожу к Рании. Та смотрит на меня с раздражением и злостью в глазах.

— Поговорим о робе, — начинаю я.

Сажусь на её лежанку и беру её за руку. Рании будет нелегко. Помню свои ощущения, когда Нелини рассказала мне о СОЛИС. Я шепчу так быстро и тихо, как только могу:

— Пожалуйста, не повторяй ничего из того, что я скажу.

Она кивает в знак согласия.

— С моей стороны было нечестно скрывать это от тебя. Я хотела рассказать тебе с самого начала, но вряд ли ты была готова. Ты всегда в моих мыслях и моём сердце.

Она кивает, немного сбитая с толку. Я делаю глубокий вдох и продолжаю.

— Роба, которую ты нашла, поможет нам сбежать отсюда. Мне приносят аквалиний, я подшиваю подол и засовываю его внутрь. Я использую его... как бомбу.

Рания широко раскрывает глаза.

Теперь, произнеся эти слова вслух, я задаюсь вопросом, получится ли у меня вообще что-то? Использовать робу в качестве бомбы… А вдруг аквалиний не взорвётся? Сколько аквалиния нам нужно? Внутри всё закручивается спиралью.

— Это… это будет нелегко, — говорю я, пытаясь развеять собственные сомнения. — Но мы справимся. Я правда считаю, что справимся. Я достала зажигалку. И мы делаем это не в одиночку. Есть группа сопротивления под названием СОЛИС.

И тогда, впервые за несколько дней, Рания смотрит на меня без злобы и тоски, а широко раскрытыми и жалобными глазами. Её рот искривлён в глубоком замешательстве и, возможно, с намёком на любопытство.

— Что такое, блин, этот СОЛИС? — спрашивает она.

— Тс-с-с… Тихо! Это люди, которые хотят нам помочь. Это группа, которая борется против СД и Других 49 Штатов. Они будут здесь, когда... — я оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Иза играет в салки с младшими детьми и держит их по другую сторону клетки. На короткую секунду я представляю Изу в настоящей школе, на настоящей игровой площадке, играющей с друзьями. Её мама сидит на скамейке в парке с сумкой, полной закусок.

Я снова смотрю на Ранию.

— Они будут здесь, когда мы... когда я всё подготовлю.

Я не произносила этих слов вслух. Они просто постоянно крутились у меня в голове. Я верю, что слова обладают силой, а эти особенно.

Рания неумолима в своих вопросах. На каждую деталь, которую я ей сообщаю, она находит причину, почему это не сработает. Я позволяю ей озвучить их все и стараюсь не расстраиваться, но в какой-то момент понимаю, что мой голос звучит резко, когда я говорю:

— Ты закончила? Потому что я… мы… собираемся это сделать, веришь ты в это или нет.

Рания переворачивается на другой бок, не говоря ни слова. Несколько секунд спустя рабочих ночной смены вызывают в шахту. Дети расходятся по своим койкам. Иза смотрит на меня в ожидании оценки того, как она справилась. Я показываю ей два больших пальца и иду к своей койке. Она забирается в мою постель и устраивается в моих объятиях. Я целую её на ночь. Свет гаснет. Темнота окутывает нас. Наш единственный спутник — ярко-голубые огоньки на наших запястьях.

Дочка, эта ночь ужасно тяжёлая. Я больше не знаю, что думать. Я что, дура, что верю в наш план? Я что, идиотка, раз верю в доброту людей? Ночь длинная и тёмная.

* * *

Жатва этим утром превосходит моё воображение. Облака набухают и клубятся; они как бы линяют, приобретая горохово-зелёный цвет, и громко потрескивают. Мы ждём, когда упадут капли, а выбранные жертвы закричат от боли и умрут. Но вместо этого появляется вода.

Нет ни рыданий, ни слёз, ни призывов к мести, и от этого почему-то становится ещё страшнее.

Наконец-то у них получилось.

Они вызвали дождь.

Офицеры СД торжествующе улюлюкают; из всех динамиков на полную громкость звучит национальный гимн. Мы, заключённые, просто стоим в шоке. Ради этого момента всех и убивали. Мертвецы мелькают у меня перед глазами. Их последние мгновения на этой Земле пролетают в сознании. Меня тошнит. В то же время надо задаться вопросом: означает ли это, что нас больше не будут убивать? Выживем ли мы? Стыдно признаться, но облегчение разливается по телу.

Я смотрю, как какой-то офицер СД исполняет национальный гимн. Его лицо скрыто за маской, тело завёрнуто в костюм биологической защиты. Он поёт так громко, что его слюна брызжет на прозрачную маску. Моё облегчение сменяется ужасом.

Теперь, когда Другие 49 Штатов могут вызывать дождь по своему желанию, что ещё они смогут контролировать? Уступят ли другие страны ненавистным желаниям Других 49 Штатов? Благодаря власти над облаками, дождём и аквалинием их господство станет безграничным. Так что бойня далека от завершения. Она будет только усиливаться. Кажется, ей вообще не будет конца.

Я смотрю на Ранию. По её лицу текут слёзы. Она понимает то же, что и я. Она произносит одними губами одно-единственное слово: СОЛИС.

Независимо от её или моих сомнений, это единственный план, который у нас сейчас есть.

Весь день я хожу оцепеневшая. На кухне я режу, помешиваю и готовлю на автопилоте. Когда подают ужин, я возвращаюсь в нашу клетку. Больше всего на свете мне хочется, чтобы Рания сидела на моём лежаке, готовая планировать следующие шаги. Когда я вхожу, она именно там, где я и надеялась её найти. Мы падаем в объятия друг друга. Я — всё, что у неё осталось в этом мире. Она — всё, что у меня осталось в этом лагере. И вместе мы освободим заключённых.

— По словам СОЛИС, аквалиний — взрывчатое вещество. Если мы зашьём достаточно аквалиния в робу и подожжём, то шахту разнесёт взрывом, — объясняю я ей.

— Хорошо...

— СОЛИС также сказал, что для взрыва шахты нужно, чтобы внутри неё скопился метан.

— Метан? Газ метан? — переспрашивает Рания.

— Да, если накопится достаточное количество, то он легко взорвётся.

— И как это сделать?

— Они не сказали. Надо придумать самим.

Рания приуныла.

— Знаю, что это кажется невозможным и безумным. Но у нас нет другого выбора. Таков план. Надо торопиться, потому что у нас не так много времени.

— Хорошо. Мы всё сделаем, — говорит она.

Я так люблю её, что хочу защитить от ужасов этого