СОЛИС - Паола Мендоса

Хочется сказать папе, что он умер не напрасно и дал мне силы бороться. Хочется сказать маме, что я делаю все, что в моих силах, и пытаюсь не терять веры. Что даже надежды не остаётся, я держусь из последних сил. Возможно, это она и подразумевала под верой. Может быть, перед тем, как отправиться в неизвестность, это моя первая и последняя молитва.

Джесс

Когда Рания подходит ко мне в тот вечер за ужином, моя первая реакция — страх. Мне страшно, потому что я знаю, что она ненавидит меня и всё, что я олицетворяю. И впервые, возможно, за всю свою жизнь, я не виню её.

— Привет. Ещё раз, как тебя зовут? — спрашивает она.

— Джесс.

— А, да… Джесс, — она окидывает меня долгим взглядом, но в её глазах нет ненависти. Они просто выглядят усталыми. — Ну, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, Джесс.

— Да, конечно, — немного грустно, что я так стремлюсь угодить ей. Особенно когда мне нечего предложить.

— После ужина я вместо тебя хочу поработать в шахте.

— Ну... ладно, — не знаю, зачем она это делает, но, конечно, соглашаюсь.

— А ты проведёшь школу с детьми. Иза покажет тебе, как это делается.

— Она такая милая.

Рания немного напрягается. Похоже, она пытается сдержать слёзы.

— Да, она хорошая девочка, — продолжает Рания. — Что бы ни случилось, присмотри за ней. Пусть с ней всё будет в порядке.

— Конечно. Без проблем. Может быть, я тогда подменю тебя на одной из твоих смен завтра, или, может быть...?

Я не знаю, что предлагаю, но Рания всё равно меня не слушает. Она настойчива и сосредоточена, перечисляет все песни, которые помогают Изе заснуть ночью, и просит меня осторожно напомнить Эстебану, чтобы он пользовался туалетом, когда нужно.

— Да, хорошо, — продолжаю повторять я, кивая до головокружения.

У Рании так много поручений на этот вечер. И она заставляет меня поклясться, что я ни единой живой душе ни о чём из этого не расскажу. Я понятия не имею, зачем кому-то понадобилось отработать лишнюю смену в этой адской дыре, но у меня мурашки бегут по коже при одной мысли об этом.

Не успеваю я поблагодарить её или спросить, в чём дело, как Рания поворачивается и проходит к другой группе заключённых.

Я остаюсь, уставившись на свой пустой поднос с едой и слушая дурацкий гимн Новой Американской Республики, который они всегда заводят на репите, пока мы едим.

От горных вершин

До нетронутых берегов

Мы будем бороться за справедливость

Истина во веки веков

Я понятия не имела, что на самом деле означают эти слова, когда впервые услышала их. Я просто повторяла всю ту чушь, которую выучила в начальной школе. Но это меня ни от чего не освобождает.

Я сама виновата, что согласился участвовать в этом геноциде.

Я сама виновата, что тысячи людей приносятся в жертву, чтобы вызвать искусственный дождь с неба.

Я сама виновата, что никогда не задавалась вопросами и не размышляла о том, что все мы равно сделаны из крови и костей, равно испытываем голод и жажду.

Мне хочется сказать это Рании, хотя и знаю, что это никому не поможет. Это не вернет ни её погибшую подругу, ни одну из жизней, унесённых в этом шоу ужасов. Не знаю, как мне всё это исправить. Не знаю, будет ли когда-нибудь лучше.

Поэтому я просто провожаю её взглядом.

Рания

Время пришло.

Я раскладываю большую часть своего ужина по тарелкам Изы и Эстебана и прошу их жевать медленно. Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, Иза говорит:

— У меня есть новая песня для школьных занятий сегодня вечером.

Я чувствую, как шея напрягается, а лицо краснеет от чувства вины.

— Не могу дождаться вечера, — говорю я ей, хотя знаю, что к тому времени буду в шахте.

Мне очень хочется сказать: "Я люблю тебя, милая девочка. Я верю в тебя. А теперь будь храброй. Не стесняйся. Когда выйдешь отсюда, пожалуйста, продолжай петь, танцевать, смеяться, рисовать и писать. Для тебя не будет ничего невозможного".

Не совсем понимаю, как пришла к такому спокойствию, но точно знаю, что с тех пор, как приняла решение спуститься в шахту и зажечь огонь, я испытываю глубокое чувство облегчения. Мне почти радостно. Потому что впервые за то, что кажется вечностью, я не просто борюсь за выживание, а действую сама. Маме всегда хотелось, чтобы я вела себя тихо и не лезла на рожон, но чей покой я поддерживала, выполняя здешние приказы?

Я не могу молчать и ждать, пока кто-то другой положит этому конец. Я должна, я хочу. Я шагаю в неизвестность и открываю новый путь — для Изы и Эстебана, для Миши и Лилианы. Даже для Джесс, если у неё хватит ума последовать за нами.

Я прохожу мимо, опустив голову, и направляюсь в наш спальный угол.

Возле палатки дежурит офицер.

— Не понравился салат-бар? — усмехается он.

Для него всё это игра, а моя жизнь всегда была ошибкой.

Я не отрываю глаз от земли и не отвечаю. На краткий миг я позволяю себе представить, что он сделает, когда шахта взорвётся… Представляю, как он побежит сквозь дым, стреляя в воздух, не зная, во что стреляет и куда бежит. Теперь настанет его очередь пускаться в бега.

Когда я захожу в нашу клетку, там всего несколько человек. Все они скорчились от отчаяния или пытаются отоспаться после всех ужасов, которые принёс день. Я иду прямо в угол Лилианы и откидываю край её одеяла. Я нахожу ту робу, которую она подшила и наполнила аквалинием. Затем я быстро снимаю ту, что на мне, и переодеваюсь в подшитую, а свою кладу под одеяло. Пока я извиваюсь всем телом в шедевре Лилианы, стараясь не сдвинуть ни одного блестящего камешка, то вспоминаю тёмно-синее платье, которое мама купила мне на выпускной в школе. Это было, когда мы жили в Чикаго. Она ненавидела ходить по магазинам, но пошла и выбрала это платьице с пуговицами спереди и пышными рукавами. Я заявила ей, что оно слишком чешется и я надену его только на похороны.

"Прости меня, мама, — говорю я про себя. — Прости, что никогда не проявлял к тебе той любви и признательности, которых ты заслуживала. Прости, что ты отстояла очередь в магазине, а я так и не поблагодарила тебя".

Теперь, в