СОЛИС - Паола Мендоса

— Расскажи мне всё о шахте. Опиши мне каждую деталь, — прошу я.

И она рассказывает. С каждым словом Рания возвращается в себя. Она начинает верить в эту безумную и прекрасную мечту об освобождении. Я вижу, как внутри неё растёт искра надежды, и это прекрасное зрелище.

Рания рассказывает мне о длинных туннелях, которые извиваются в темноте. Светящийся зелёный аквалиний, которым посыпаны стены, придаёт внешнему облику красоту, но на самом деле является смертельным ядом. Она рассказывает мне об укромных уголках, которые достаточно велики, чтобы она могла там спрятаться. Она рассказывает о бункерах для аквалиния, которые расположены в разных частях шахты. Они размером с мусорные контейнеры, и к концу смены до краёв наполняются кусочками сверкающего минерала. Она объясняет, что на шахте не так уж много офицеров СД: горстка у входа и несколько человек ходят вокруг, присматривая за заключёнными, пока те работают. Никому не хочется находиться там и вдыхать токсичные пары, даже в костюмах биологической защиты; воздух ядовит, и ничто не может по-настоящему тебя защитить. Она говорит, что при пересменке в шахте никого нет. Она рассказывает о своих инструментах: маленькая кирка, молоток и налобный фонарь. Я спрашиваю её, как они едят. Она говорит, что не едят. Куда они ходят в туалет? В самые тёмные углы. Ничто из того, что она мне рассказывает, не приближает нас к разгадке того, как заставить метан скапливаться. Мы говорим до тех пор, пока в голове не начинает путаться, а глаза не проигрывают битву со сном. Следующим вечером мы встречаемся снова — и по-прежнему ничего. Снова следующий вечер — и по-прежнему никаких ответов.

Сомнение начинает закрадываться мне в сердце, дочка. Женщины продолжают приносить мне пригоршни аквалиния которые я зашиваю в ту робу. Роба уже полна. Но никак не получается придумать, как заставить метан скапливаться. Что ещё хуже, Рания начала кашлять — не так сильно, как Кенна или Нелини, но кашлять.

Рания снова описывает мне шахту — и кашляет. Сначала у неё першит в горле, но вскоре кажется, что лёгкое разрывается на части. Я даю ей единственное лекарство, которая у меня есть, от шахтёрского кашля: кусочек имбиря. Она немного посасывает его. Как только она перестаёт кашлять, я спрашиваю её:

— Тебе не трудно дышать там, внизу, из-за этого кашля?

— Иногда. Но там по дну идёт пара таких пластиковых труб с маленькими вентиляторами. Видимо, по ним воздух поступает в...

Мы поворачиваемся друг к другу, широко раскрыв глаза.

— Они подают воздух в шахту! — выпаливает она.

— Если воздух поступает внутрь, то он должен и выходить, — говорю я.

— Если перекрыть выход воздуха, метан тоже не выйдет. А если метан не выйдет...

Я крепко обнимаю Ранию. Она великолепна. Я говорю ей, что она спасает всех нас и что она снова найдёт любовь. Что всё будет возможно, когда она выберется отсюда!

Впервые с момента моего появления здесь я радуюсь будущему. Этой ночью я больше не испытываю страха. Вместо этого сердце переполняется энтузиазмом по поводу нашего плана. Я представляю, как в шахте происходит мощный взрыв, языки пламени взмывают в небо. Радостное возбуждение захлёстывает меня, когда я представляю, как СД в ужасе отступает. Слёзы радости наворачиваются на глаза при мысли, что Миши и Эстебан в сопровождении матерей сбегают из этого лагеря, рука об руку, навстречу освобождению.

Я представляю, как Иза учится писать на листе бумаги, а не на клочке грязи. Сердце сжимается. Надо найти, кто позаботится об Изе, потому что я не смогу сбежать с ней.

Дочка, такое нелегко сказать. У меня не получится смягчить удар или уменьшить боль.

Мне так жаль.

Я не увижу тебя по ту сторону этих стен и не выйду за пределы этой пустыни. Я не доберусь до Калифорнии.

Эту шахту можно взорвать только одним способом. Надо надеть робу и спуститься туда, а там поджечь, чтобы всё взлетело на воздух.

Да, я обещала тебе и Эрнесто, что мы снова будем вместе. Прости меня за то, что не смогу сдержать обещание. Однажды ты поймёшь, что я встала перед невозможным выбором. Жизнь в этом лагере смерти — это вообще не жизнь. Я решила что-то изменить, обрести свободу в сопротивлении, обрести собственное освобождение и освободить других.

Быть матерью — значит любить глубоко и бесконечно. Раскрыться и расшириться, увидеть мир заново твоими глазами. Чтобы моя любовь растянулась и окутала тебя в прошлом, настоящем и будущем.

Быть твоей матерью, Вали, быть матерью Эрнесто было и будет для меня величайшей честью.

Рания

Когда я увидела первые капли искусственного дождя, падающие с неба, то поняла, что нам конец. Собрались густые и плотные облака, которые нависли над местом жатвы коричневато-зелёной дымкой. Казалось, они потрескивают и от них идёт пар. А затем оттуда посыпались большие шипящие капли жидкости.

Заключённые в клетке закричали, как обычно. Я тоже закричала. Но когда первые капли упали на их кожу, они не обожглись и не растаяли.

Все остались живы.

Затем земля под ними потемнела — от влаги. Наверное, каждый наблюдавший за происходящим был ошеломлён и хранил молчание.

Потом из мегафонов СД раздался громкий торжествующий звук.

— Господи! — крикнул один из офицеров. — Блин, это же дождь!!!

Конечно, когда я стояла там, разрываясь между изумлением и ужасом, первое, о чём я подумала, было то, что если бы только Кенну забрали на жатву сегодня, она была бы ещё жива. Мы бы всё так же мечтали. Я бы проползла с ней через тысячу туннелей с нечистотами и никогда бы её не отпустила. Если бы только...

Но её уже с нами нет. Дюжину новых жертв медленно опустили и выпустили из клетки. Они были сбиты с толку и задыхались, но остались живы. И мне в голову пришла новая мысль. Да, осадки были небольшими и уже испарялись, так что это был не полный успех, но не было никаких сомнений в том, что это был крупный прорыв для СД. Производство такого безвредного дождя, как этот, изменит правила игры для Новой Американской Республики — и всего мира. Если Новая Американская Республика действительно открыла способ получения настоящих осадков, она укрепит своё место в качестве глобальной сверхдержавы.

И это означает… что будет с нами, заключёнными, добывающими этот аквалиний?

Или с Калифорнией, нашим единственным шансом на спасение?

Честно говоря, я больше не надеялась сажать деревья и есть манго