Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

участвовал в спортивных состязаниях. Занимался гимнастикой, борясь с природной неуклюжестью. Однако его излюбленным местом в Каяни всегда оставался старый замок на полуострове, – среди впадавшей в Оулуярви реки, – шведское военное укрепление. Там можно было укрыться в лабиринте развалин и устроить из обломков бревен неплохую лежанку.

Эйнар не умел быть легкомысленным, как приятели, быстро утомлялся среди них и любил отдыхать в одиночестве среди серых камней, глядя в тяжёлое хмурое небо. Казалось, маленький город поднимается вместе с Эйно и летит, кружась среди густых непроглядных облаков, сначала к полярному кругу, потом – в далекую солнечную Италию.

Порой Эйнар убегал на канал для транспортировки смолы и наблюдал за медленным движением бочек. На берегу Tervakanava время словно успокаивалось и замедляло свой ход, говоря: «Неважно, кто ты. Важно дело, которое ты делаешь».

Продуктом Кайнуу в Европе много веков смолили корабли, – включая Британский флот, – а так же лыжи и крыши домов.

Транспортировка смолы по Каянийоки, дальше – через Оулуярви, то есть от Кухмо через Каяни в порт Оулу, – была трудной и могла занимать три недели. Оттуда на судах через Ботнический залив груз доставлялся в разные страны.

Не раз Эйно представлял, как возьмет большой запас сыра, заберется в пустую бочку, а после вылезет из нее в Голландии или Лондоне. Движимый морскими фантазиями, школьник нацарапал однажды на днище подвернувшегося бочонка: «Для битв и для великих дел существовать!»

* * *

Запыхавшийся Эйнар обессиленно присел возле обрыва и с содроганием обдумывал только что услышанный разговор.

Один из шести братьев Эйнара, Хейки, – высокий русоволосый красавец двадцати лет, – был приветлив, сочинял песни и славился добропорядочным нравом. Но бывали времена, когда брат говорил, что не хочет жить и пытался душить себя.

Оживленный Эйно вбежал в его комнату, собираясь крикнуть, что кончился дождь, и позвать с собой на озеро. Однако у стола сидел врач и говорил напуганной матери: «…Вяло текущая шизофрения, в ее неврозоподобном варианте… С маниакально-депрессивным психозом в депрессивной фазе и с неврозом навязчивых состояний…»

Мать, – почти седая, но еще красивая полная женщина, одетая в синее шелковое платье, – тихо качала опущенной головой. Она не оправилась от смерти отца, и, казалось, больше не способна была плакать «Ну вас к лешему, – огрызнулся Хейки. – Тогда поеду в Иматру. Как все – в водопад, на скалы…»

«Их гонят нужда и болезни, – сказал доктор, – а тебя что? У тебя хороший дом, хорошая семья».

«Неприкаянность, бесполезность, – прошептал брат. – Вы говорите: наша семья склонна к творчеству. А для меня это вулкан. Или пропасть. Я не могу быть ничьим мужем, отцом, дедом, солдатом. Это хорошая жизнь, но не моя. А свою я не смогу сделать. Выжив, я все равно погибну, так как перестану быть собой. Поэтому не хочу жить, совсем не хочу…»

«Ты представляешь себя до прыжка в водопад, и во время его, – хладнокровно продолжал врач. – А ты представь после. Как тебя вылавливают из реки граблями местные крестьяне. Правительство доплачивает им, чтоб останки не пугали отдыхающих петербуржцев».

Эйно побежал прочь.

Хотелось обо всем забыть и бесконечно глядеть на заросли вереска. Они казались блестящими бежевыми коврами, ворс которых шевелился от дуновений ветра.

«Жители Кайнуу выносливы, как стебли этого растения, – думал Эйно. – Но во мне, в брате, в сестрах нет порой ни капли энергии, словно мы – набитые сеном игрушки судьбы…

Зачем безумцев среди нас так много?

Зачем певцов средь нас почти уж нет?»

Он встряхнул кудрями, отгоняя давящую горечь, и двинулся вдоль берега.

Хвойный лес и блестящая вода создавали ощущение торжественного покоя. На душе постепенно становилось легко.

Намокшие крестьянские избы темнели между деревьев строгими рядами бревен. Они, как и дом Лённбумов, стояли озадками к озеру, спасаясь от ветра. Суровый облик оживляли лишь небольшие окна в скромных наличниках.

Вскоре за елями показалась большая деревянная церковь. Внутри она была украшена фресками и потолочными росписями. Эйнар с детства помнил искусные изображения сцен Ветхого Завета и расположенную над входом картину Страшного суда. Когда-то Лённбумы, повинуясь колокольному звону, ходили в храм всей семьей, и мальчик расспрашивал родителей о смысле этих сюжетов. Стандартные ответы не убеждали его.

Эйнар промчался стороной, быстро миновал императорскую конюшню. Дальше дорога спустилась в низину, взошла на высокий холм, и, наконец, Эйно попал в могучий сосновый бор, в теплую, пахнувшую смолой чащу.

В Кайнуу повсеместно гнали смолу. Летом во всех уголках края дымились смолокуренные ямы. На стволах стояли пометки, сделанные смоловарами и хозяевами участков леса.

Чаща становилась глуше, пока юноша не вышел на поляну, полную гудящих лесных пчел. Давний приятель Эйнара, – Урхо, – разрумянившийся, с взлохмаченными белыми волосами, – спал после обеда в их прежнем условленном месте. Он сладко похрапывал, лежа на спине и заложив руки под голову. Ничего не изменилось за год, кроме того, что Урхо вырос: длинные худые ноги уже не помещались на куче прелых листьев, как раньше. Листья пахли торфом и были теплыми, защищали спящего от простуды.

Родившийся в Кайнуу Эйнар много бродил по лесам, где и подружился в свое время с крестьянским мальчиком. В детстве Урхо часто рассказывал небылицы: больше всего о том, как бабушка и мать заговаривали погоду. Весной не хватало рыбы для еды, а толща льда не таяла. Тогда женщины пели, вызывая теплые ветры, и берега потихоньку освобождались от оков.

Эйнар почти не верил Урхо, но относился к нему с уважением. Его отец и дядья всю жизнь добывали смолу. Лённбуму нравилось наблюдать, как ловко и уверенно смолокуры управлялись не только с трудоемким производством, но и со своими сильными телами. Рядом с этими людьми Эйно испытывал чувство собственной надежности, правильности, и порой помогал им.

Годами шла непрерывная добыча сырья. С сосен счищали кору, оставляя на стволах полосы шириной с ладонь. Когда деревья засмаливались, их рубили.

Приятели направились к смолокуренным ямам, будто никогда не расставались.

Ямы для выгонки смолы устраивали на насыпях, едва оттаивала земля. Придавали им форму воронки, обмазывали внутри глиной и болотным илом. На дно укладывали кору ели или бересту, затем – связку бревен. Край ямы забрасывали травой, сверху – лучеобразно – укрепляли короткие чурки. В середине оставалось отверстие.

Яму покрывали торфом, а сверху – для уплотнения – засыпали землей. Вокруг устанавливали брусья, чтобы торф при горении не осыпался.

Мастер-смолокур с помощью земли и торфа направлял движение огня в сердцевину ямы.

От дна шел деревянный отвод – корыто размером в два локтя. В нем