Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

Заполненные бочки выкатывали затычками вниз, и через несколько суток спускали осевшую на дне древесную кислоту.

Эйно помнил, как однажды у неопытного мастера яма заворчала под давлением дымовых газов, искривилась и выдула горящий торф в ельник.

Начался пожар. Одиннадцать человек кинулись тушить, а Эйно стоял, не в силах двинуться с места, и с ужасом смотрел на пожиравшее ветви пламя. Хвоя деформировалась от жара, темнела и обращалась в ничто. На миг показалось: его ждет та же участь. Однако Урхо сунул ему в руки метлу и большую мокрую тряпку. Эйнар словно очнулся и отчаянно бросился на помощь смоловарам. С тех пор он перестал бояться пожаров. Огонь – в определенных пределах – оказался послушной его рукам стихией.

Из больших ям получалось за один раз около двадцати бочек смолы. До водных путей их доставляли на лошадях. Бочки связывались попарно: одна словно поддерживала другую, – для лучшей сохранности при езде по неровным дорогам.

В тот день Эйнар и Урхо чистили усталых, грязных после работы лошадей. Сначала мыли мягкими щетками морды, крепко держась за нащечные ремни. После увлеченно возили скребницами по шерсти и против шерсти. Когда работа казалась оконченной, подошел отец Урхо и сказал:

«Если гриву не вычищать как следует, кони чешутся. Получаются колтуны и залысины».

Друзьям пришлось допоздна расчесывать лошадиные гривы.

Эйно возвращался со смоловарни уже после заката солнца, ориентируясь по его последним, быстро растворявшимся во тьме розовым лучам. Сухая тропинка вилась то вверх, то вниз между сопками и по замшелым пологим скалам. Вскоре на небо величественно вышла яркая круглая луна.

Впереди, – показалось Эйнару, – брела закутанная в шерстяной платок соседка из Палтаниеми. Он окликнул ее, но женщина оказалась незнакомой и более молодой – лет сорока. Она с любопытством оглядела путника и сказала, что ищет потерявшегося олененка.

Эйно ткнул пальцем за ствол гнилого валежника: «Вон твоя пропажа!» И вместе с тем понял, что заблудился. Дальше простиралась огромная каменная плита, по которой юноша никогда не ходил, а за ней начиналось болото.

Упитанный пятнистый олененок прыгнул на скалу, женщина принялась ловить его. Эйно хотел помочь ей, но внезапно оцепенел: шаги ночной скиталицы были затруднены, словно она ступала по рыхлому снегу. На камнях оставались отпечатки ее ног.

Меж тем, женщина завернула брыкавшегося олененка в холстину, сунула Эйнару в руки и промолвила: «Ну что встал, неси. Я выведу тебя отсюда».

Эйно ожидал попасть в ближайшее селение, но они вышли на безлюдный, заросший берег Оулуярви, где тлел брошенный костер. Спутница подбросила веток, и огонь вспыхнул с новой силой, освещая невысокую хрупкую фигуру в красном широком платье и темные блестящие глаза, глубина взгляда которых казалась бездной веков, поглотившей вереницу прожитых женщиной жизней.

Шаманка вызывала странное чувство: смесь крайнего замешательства, тайного желания сблизиться с ней и непреодолимости окружавшей ее невидимой пропасти.

Она выпустила олененка в загон и ковыряла ветки в костре, а Эйно молча наблюдал за происходившим. По рассказам Урхо он знал: дым и жар возносят шаманов в небесные сферы, в царство духов предсказания, излечения и удачной охоты.

«Может, попросить ее помочь Суви и Хейки, – подумал Эйнар. – Никто не узнает об этом и не осудит меня».

Колдунья вынула костяной гребень, принялась расчесывать длинные светлые волосы и сказала: «Ты уже почти мужчина. Ты знаешь, что красивее всего на свете? Это бегущая белая лошадь и расчесывающая волосы женщина. – И добавила, задумчиво улыбаясь, -

«Быстры годы человечьи,

Словно колесо у прялки…

Скоро я снова начну седеть».

Она воткнула несколько перьев в большой камень, на котором сидела, поблагодарила Луну за свет и начала прислушиваться к голосу ветра.

Ветер так же, как лесные духи и как луна, был частью великого космического начала, объединявшего мироздание и порождавшего саму жизнь. Благодаря его, прислушиваясь к нему, шаманка обретала силу в покорности.

«Насколько же люди едины с природой, – подумал Эйнар. – Даже мы, Лённбумы, не имея дара колдовать и не веря в него, все равно

«…молимся свету последней звезды,

Где штормы гремят…»

Шаманка удивленно вскинула голову: «Ты – художник! – Она не знала, как выразиться точно. – Без кистей… мастер слова. Художник – писатель и поэт.

Иди ближе», – откровения ветра поразили женщину.

Перья напряженно посвистывали от движений ночного воздуха. Костер бешено полыхал, летели искры.

«Ты перенесешь в наш язык чужеземные достижения, – продолжала колдунья, – перемешаешь с народным творчеством… с голосами тонких слоев человеческой психики… Молчаливые финны будут считать твои слова песнями своих сердец».

«Вот это да, – воскликнул Эйнар, – значит, всё-таки не зря в моей голове живут переливистые голоса… капризные вольные строчки… дивные мелодии!»

«Смотри на огонь, – шаманка пыталась показать ему картинки будущего- Твои слова иностранцы переведут на другие языки, но получат лишь жалкие отголоски.

Тебя ждет много трудностей… Но твой день рождения будет праздновать вся Суоми».

«А… жена? Дети?», – робко спросил Эйнар.

«Оооо, – рассмеялась лесная чародейка, – много будет у тебя женщин…

Белый парус лодку мчал,

Дул попутный ветер…

Где ж ты, парень, загулял?

Уж глубокий вечер!

А ребенок будет один, и тот не оставит потомства… Ладно, иди, – вдруг холодно пробурчала она. – Сестра и брат, за которых ты хотел просить, будут жить хорошо. И вот еще, – шаманка вложила в мокрую от волнения ладонь Эйно гладкий белый камешек. – Когда понадобится помощь… Вообрази то, что тебе нужно, и брось его в глубокую воду. И не спеши: впереди тридцать три года».

Эйнар машинально побрел в направлении, которое указала колдунья, и долго перебирал в уме рифмы.

«Ушёл я из деревни далеко,

Где в чаще голубеет озерко…»

Он шел без дороги – то вдоль озерной глади, то уходя уходя в сырой лес. Очнулся, когда увидел перед собой на холме Палтаниеми и восходящее над ней солнце.

Возле крайней низенькой избенки сушились на лавке раскрашенные кем-то накануне глиняные игрушки – целый сказочный мир: корова с вытянутым туловищем и синими рогами, заяц с бубном, олень – весь в белых кругах с красными крестами.

Наконец, показалось узорочье родного дома: выстроганные из дерева кружевные наличники – дело рук привезенного из Каргополя умельца.

У Эйно вырвался вздох облегчения. Вбежав в комнаты, он нежно поцеловал руки расстроенной матери, и, не говоря ни слова, поспешил в постель.

Каникулы кончились быстро.