На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

пакет, точно так же, как люди, подумав о дыхании, не сразу могут понять, как дышать. Очередь из угрюмых зимних лиц ждала, пока я вспомню, как дышать и двигать руками, и все смотрели на меня – мол, что она там копается. Кто-то громко цокнул языком. Неделю назад я сама нетерпеливо переступала с ноги на ногу, когда кассир не мог разобраться, как убрать из чека ветчину не по акции. Почему всё так долго, думала я, неужели нельзя быстрее?

До весны оставался еще целый месяц. Самый короткий, как будто ненастоящий – надо еще продержаться, еще потерпеть. В кармане позвякивал ключ – он ждал встречи с замком моей входной двери. Меня никто нигде не ждал. Я не знала, когда все это закончится, но, пока автобус вез меня три остановки, мне хотелось, чтобы все закончилось сейчас.

Я шла домой, держа в руках пакеты, и пластиковая ручка кусала меня за ладонь. Потеря смысла возникла как простуда и обессилила меня. Жаль, что нельзя лечь на тротуар. Жаль, что нужно идти дальше.

«Я больше не могу», – сказала я себе.

И что-то внутри меня сказало: «Можешь».

Ключ звякнул в двери.

Продукты оказались в холодильнике.

«Я больше не могу», – думала я, лежа на полу.

Можешь.

* * *

С поездки на дачу прошло года три.

После Питера я пережила новый опустошительный разрыв и не могла найти ему объяснения. Вместо того, чтобы научиться быть одной, как я и хотела после нашего расставания, я начала разрушать себя с новой силой, о которой даже не подозревала. Я заводила короткие романы, моментально влюблялась, ходила на свидания и возвращалась с них, неуемная и пустая, чтобы в следующий раз поступить точно так же. Как я могу доверять себе, если каждый раз себя предаю, думала я, и изобретала правила, которые мгновенно нарушала, – не идти, не встречаться, не влюбляться.

Вместо того, чтобы привести свою жизнь в порядок – сделать ремонт, скопить денег, – я спускала зарплату на авиабилеты в Париж, Будапешт, Рим, только бы не оставаться в берлинской квартире. Гуляя по очередному городу, я уверяла себя, что я здесь, чтобы что-то про себя понять, но, возвращаясь домой, привозила только небольшие долги до зарплаты и одинаковые пустые впечатления, наложенные друг на друга, как кадры в сломанном фотоаппарате. Тем не менее через пару недель после очередной поездки я уже думала, куда поехать дальше, и ставила себе очередной дедлайн. Где-то там, в другой стране, я живу, а здесь просто пережидаю время перед очередными выходными, где могу от себя потеряться.

За эти недели, проведенные в Берлине, я раз за разом поражалась тому, как мне с собой скучно, как невыносимо снова видеть свое тусклое лицо, свое тело, которое я отправляю на работу, и жить в одном из самых свободных городов мира. Мне хотелось разрушить себя до основания, хотя у меня для этого не было никаких причин.

Только переехав, я поняла, что у меня нет ни одной опоры в жизни. Я не знала, как себя утешить, полюбить, даже уважать, и спросить было не у кого. Мне казалось, что мои проблемы в эмиграции уникальны, что еще никто не сталкивался с таким опытом. Что люди рождаются с умением быть с собой наедине, что они знают, что такое взрослая жизнь, как относиться к себе по-человечески, как выстраивать близость, иначе почему об этом никто не говорит? Когда всем выдавали секретную инструкцию, как быть нормальным человеком, я либо засыпала не там, где должна была бы, либо летела в очередном самолете.

При этом я сменила две работы и наконец-то обналичила пять лет жизни в Берлине на бессрочный вид на жительство. Государство подарило мне право уезжать и возвращаться, увольняться, получать стипендию, если заново поступлю в институт, изобретать свою жизнь заново, как мне захочется. Впервые в карточке моего резиденства стоял номер параграфа, в котором число абзацев, начинающихся с «можно» стало больше, чем тех, что начинались с «нельзя».

Пока один государственный департамент дарил мне свободу, другой ее ограничивал. В городе ввели жесткий карантин, и берлинцев, раньше добровольно проводивших всю зиму в спячке, теперь принуждали оставаться дома – нельзя выпить кофе, сходить в спортзал, купить футболку и встретиться группой больше двух.

Карантин как будто бросил мне вызов – помнишь, три года назад ты хотела научиться жить в одиночестве? Все это время ты делала что угодно, но не давала себе побыть одной. Больше никаких первых свиданий, ни случайных, ни даже запланированных встреч. Единственный, кто ждет тебя дома, – это ты.

Я выходила на пустынные нойкёльнские улицы и мгновенно уставала от тяжести своего невеселого второго тела, подточенного скукой и одиночеством. Тела, которое раньше я могла оставить дома, уходя в ночь пятницы и возвращаясь к нему в понедельник под утро; которое могла убрать на антресоли, когда звала друзей в гости, и запечатать в вакуумный пакет, когда уезжала в другой город. А теперь я оказалась с собой семь дней в неделю, без выходных и отпуска, и мне пришлось признать, что никого кроме себя у меня нет.

* * *

Я записалась к новому психиатру, которого попросила научить меня жить без людей.

«Знаете, просто хочется научиться жить одной, не опираясь ни на кого, и чтобы самой от себя не было противно».

Психиатр выглядел мудрым, жилистым и слегка насмешливым, и, выслушав меня, рассказал притчу про рыцаря, который нарядился в железные доспехи, потом попал под дождь, доспехи заржавели, рыцарю пришлось их снимать, и он стал уязвимым.

«Вам кажется, что если вы будете одна, не привязываясь ни к кому, то вы будете в безопасности. Но безопасность – это иллюзия», – сказал он.

Я подумала, как хочу утопить психиатра в его кожаном кресле вместе с его прямолинейными сказками, – такая проницательность может быть опасной, когда работаешь психиатром в районе, где у каждого десятого есть диагноз, начинающийся с буквы «F».

«Можно мне рецепт на три месяца вперед, – попросила я. – Чтобы подольше вас не видеть».

«Штамп поставите внизу», – сказал психиатр, отдавая мне розовую бумажку.

* * *

Моя подруга Соня из Иркутска как-то раз сказала, что злым быть легко, а ты попробуй быть добрым. Быть себе опорой, когда нет сил, когда весь мир против тебя, когда хочется лечь и умереть, когда хочется послать весь мир к черту, когда упражнения на логарифмы приходится переписывать заново. Когда мальчик, которого ты полюбила, исчезает без звонка, и ты целый год тратишь на то,