На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Мы смотрели на воду и обсуждали наши зеркальные истории – как впервые попали в приемное отделение берлинской психиатрической клиники, что нас туда привело и как мы не могли объяснить, что с нами происходит. Говорили про сильнейшую и травмирующую, парадоксально сближающую влюбленность в мужчину на много лет старше – удивительно, но даже эти разницы в возрасте между нами и нашими мужчинами пропорционально совпали. Про схожие разборки за гаражами, занятия любовью под оперу, больше похожие на физические упражнения, про слезы, проступающие после близости, потому что близость закончилась или ее на самом деле никогда и не было, про симпатии к общим знакомым, про потерю смыслов и их обретение.

«Представь, – сказала Саша, – Стать просто счастливой, стабильно, без взлетов и падений, без пертурбаций, но больше никогда не написать об этом. Или, наоборот, прожить все на максимуме, как без кожи, и потом сделать из этого текст. Что бы ты выбрала?»

«Я бы выбрала те…»

«Стабильность», – одновременно со мной сказала Саша.

Вода в канале была мутной, в ней что-то булькало. Рыбы в такой не выживают. Я читала, что угри в Темзе страдали от наркотической зависимости. Интересно, какой диагноз у берлинских рыб?

Мы встали с корточек и вернулись к поискам смыслов.

XVI

Берлинский Сенат опубликовал пресс-релиз, разрешающий нам видеться только по двое и с одним человеком. Конечно, никто не проверял, как строго мы следуем правилам, – все-нельзя, но если пользоваться здравым смыслом, то немножечко можно. Чтобы не сильно нарушать закон, мы встречались тет-а-тет, но с разными людьми, от кого заразиться было бы не жаль. Объятья стали ценнее, чем респираторы и медицинский спирт.

Все свидания проходили на улице – в первый раз домой никто не приглашает, кафе закрыты, перед выходом нужно надеть пять слоев одежды. Из диджеев, стартаперов и студентов берлинцы превращались в старшеклассников, у которых нет денег даже на кофе, и они катаются на общественном транспорте, чтобы узнать друг друга поближе.

Одновременно с ужесточением карантина я поглядывала на соцсети своих друзей из России, живущих нормальной жизнью. Их посты и фотографии вызывали у меня одновременно осуждение и зависть. Для них были открыты музеи, книжные, выставки, они могли видеться сколько угодно и даже танцевать на вечеринках. При этом цифры заболевших в Германии росли, а в России как будто бы так и оставались низкими.

Эти картинки накладывались друг на друга, создавая впечатление, что мы в Берлине небольшой группкой людей сортируем мусор на фоне экологической катастрофы. Нам важно было почувствовать себя хорошими людьми и вести себя так, как от нас этого ждут, – проявлять сознательность и сходить с ума в одиночку, в то время как все остальные уже в третий раз переболели гриппом вместе.

Я снова скачала тиндер и переставила локацию на Петербург. «Мне только посмотреть», – пояснила я сама себе. «Неубедительно», – ответил внутренний голос.

Выскочила фотография парня, чье лицо показалось мне знакомым. «Миша, 26 лет». Ну, допустим, вправо.

«It's a match!» – оповестило приложение.

Через пару сообщений я выяснила, что мы и правда виделись, когда нам обоим было по восемнадцать. Мы сверили какие-то эпизоды – вот мы до утра бродим у Инженерного замка, вот едем к кому-то большой тусовкой в гости, и я не знала, придумываю ли я эти воспоминания или все происходило на самом деле.

Мы созвонились и проговорили три часа без остановки. Потом еще и еще. В этих звонках я впервые больше чем за полтора года почувствовала, что скучаю по Москве, по себе восемнадцатилетней, когда поездка куда угодно, без денег и планов, кажется увлекательной авантюрой. Миша спросил меня, не собираюсь ли я как-нибудь навестить Петербург. Я смутилась и сказала, что подумаю.

Наверное, мне стоило бы удалиться из соцсетей и съездить в заснеженный лес под Берлином, куда еще не добралась оттепель. Вспомнить, что хорошо везде, где пока нет меня, записаться на курсы немецкого, задуматься о ремонте. Задать себе важные вопросы – почему я живу в Берлине? Чего я хочу дальше?

Но вместо этого я открыла поисковик и начала смотреть билеты в Россию.

* * *

Все мои университетские знакомые, жившие в Берлине, стали чаще размышлять вслух о возвращении домой – домом они называли место, где родились или выросли. Эйлин, моя бывшая однокурсница, родилась в Бельгии у немецких родителей, выросла трилингвой и после выпуска из университета застряла в Берлине. Она третий год работала помощницей продюсера в небольшом продакшене, снимающем мыльные оперы про ГДР, и все ждала повышения. Как только слегка ослабили карантин, мы снова встретились, и первое, что она сказала, было: «Саша, я тут больше не могу».

«У нас из-за ковида приостановили съемки, и я поехала к родственникам в Баварию, чтобы понять, чего на самом деле хочу, здесь я уже ничего не хотела. И вот я живу у них день, два, выхожу к озеру и понимаю, что, кажется, не хочу возвращаться обратно. Я наконец-то выспалась в тишине! Никто не блюет под окнами, не играет на баяне за подаяние! Мне впервые не понадобились затычки! И я подумала – на что я трачу свое время? На съемки третьего сезона сериала, рассчитанного на ностальгию у пенсионеров? На полторы тысячи евро в месяц? На козла-диджея, который уже неделю не может ответить мне на вопрос „как дела?“»

«Ты думаешь, что там будет лучше?»

«Да я не знаю, где лучше. Вот я приезжаю к родителям в Брюссель, они начинают орать друг на друга примерно на десятой минуте семейного ужина. На третий день я уже снова думаю по-французски и про то, что мне пора сваливать от них, иначе я сойду с ума. Я возвращаюсь в Берлин, и за мной от метро идет бездомный и орет на всю улицу, что я блядь, потому что не нашла для него пятидесяти центов. На следующий день в мэрии меня отчитывают, что я поздно прописалась в квартире, и угрожают штрафом – а как я в ней пропишусь, если ближайшая дата записи через три месяца? Мужик моей соседки в субботу вечером перепутал полки в холодильнике и съел все, что нашел на моей. Ее полку не трогал, потому что там ничего и не было! Я живу тут пять лет, и я уже ничего не чувствую, кроме усталости. Все клево, но я просто не могу объяснить себе – зачем?»

Мы шли по темной улице, передавали друг другу бутылку