На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Я выросла в семье, где работа возводилась в культ. Женщины вели за собой семью, учились на вечернем, строили маленький бизнес и помогали мужьям. Женщины пропадали на работе, а дома, еще даже не переодевшись, женщины оттирали плиту, инспектировали грязь и молча уходили к себе в комнату. По выходным они мыли окна, собирали носки, готовили ужин и тихонько плакали, пока их никто не слышит, – то внучка ковер гуашью раскрасит, то последняя горсть дорогой маски для волос шлепнется на акриловый пол в ванной. Каждая из них близко подходила к краю, смотрела во тьму и отходила, пока не появится новая стрелка на колготках.

Когда я закончила институт, я знала, что пойду работать, а как иначе. Работа – это независимость. Работа – это признание. Пять с половиной лет я мучилась из-за того, что не могу сделать карьеру. Невозможность соответствовать ожиданиям обернулась для меня ловушкой. Берлин – как мой отец, появляющийся по воскресеньям: от него несет перегаром, и он разрешает мне все, умалчивая о цене, которую я за это заплачу. Берлин становится сочувственно равнодушным, как пассажир кольцевой электрички, глядящий на бездомных, на шумных подростков, на лающих собак, кричащих младенцев. Берлин принимает меня, но нехотя, и дает заслуженные подачки – вот тебе вид на жительство, вот однушка в Нойкёльне. Мой отец так швырял мне тысячу рублей, говоря, что мне от него нужны только деньги. Но если бы он хоть раз спросил меня, о чем я мечтаю, думаю, мой ответ бы его удивил.

Мой бывший возлюбленный упрекал меня в том, что я зациклена на бабках и шансах, а нужно быть зацикленной на любви и творчестве. Бабки и шансы – подтверждение внешнего признания, а любовь и творчество – внутреннего. Я обменяла пять лучших, как мне казалось, лет молодости на возможность жить и работать в самом свободном городе на земле. За эти пять лет я попробовала депрессию, созависимые отношения, антидепрессанты, психотерапию, серийный дейтинг, творчество и затворничество. Я не сделала карьеру, сменив две профессии – монтажера на маркетолога, и начала все с нуля. Я не сошла с ума, хотя оказалась ближе к краю, чем мои женщины, которые меня вырастили, и каждая из нас плакала, заметив эту стрелку на единственных чистых капроновых колготках.

Быть счастливым – самый неблагодарный фриланс, за который я когда-то бралась в жизни. Заказчик – та еще дрянь, техническое задание неясное, сроки бесконечные, дедлайн каждый день, каждый час, каждую минуту. Оплата – примерно никогда, но парадоксальным образом платят всегда в срок, ровно когда ты вот-вот залезешь в овердрафт. Возможно, быть счастливым – это самая важная работа, от которой мы постоянно отлыниваем. Но это единственная работа, с которой нас никогда не уволят.

* * *

В Берлине, откуда целый год почти невозможно было улететь, открыли новый аэропорт. По самому туристическому маршруту пустили ветку метро. Но еще никогда на моей памяти в городе не было так тихо.

В поездах пассажиры рассаживались в шахматном порядке. Владельцы кафе изредка пускали постоянных клиентов по одному внутрь погреться. Продавцы в круглосуточных магазинах поднимали ставни настолько, чтобы посетитель мог пройти под ними, согнувшись. Раньше они смотрели футбол, теперь следят за камерами наружного наблюдения – если мимо идет полицейский, магазин закрывается на несколько минут с покупателями внутри. Это никого не возмущало. Все хотели, чтобы лавка, отпускающая пиво в долг, продержалась как можно дольше.

В середине февраля на Берлин рухнул снегопад. Из мерзлявого серого подростка он превратился в спящую красавицу, раскачивающуюся в стеклянной колыбели. За ночь каналы покрылись коркой льда, и в нем случайно замерз лебедь. Берлинцы осторожно ходили вокруг, делали фотографии места смерти, огороженного желто-черной лентой, выкладывали в соцсети и молча шли дальше по своим делам. На прогулке я насчитала несколько снеговиков, и на стеклах машин рассматривала сердечки, признания в любви и обещания, что все наладится. Казалось, что я живу на необитаемом снежном острове и ко мне в руки попал ящик с письмами с большой земли.

Я все думала – какими мы выйдем из дома, когда оплатим счета за отопление, победим авитаминоз и скуку? Рискнем ли сесть рядом с незнакомцем в автобусе, перестанем ли отворачивать лицо, когда кто-то идет нам навстречу? Захочется ли нам снова сходить в прокуренный нойкёльнский бар? Как мы проверим, что не разучились любви и что нам не стало слишком уютно в своем одиночестве?

В последнее воскресенье февраля неожиданно появилось солнце, яростное и жгучее, как желание весны. Почему-то я всегда жду начала весны и никогда не жду ее конца.

Мне написала моя приятельница Саша, живущая неподалеку. Я вышла из дома и наступила на мокрый черный асфальт. Машины, припаркованные у дороги, стояли чистые, снег растаял, будто и не выпадал вчера.

С Сашей мы встретились тепло, но обниматься не стали, соблюдая формальные ковидные ограничения. В Берлине по-прежнему ничего было нельзя, но в солнечную погоду как будто бы можно. Как и положено в воскресенье, мы гуляли не спеша, загорали на мартовском солнце, пили кофе и дышали на пальцы, чтобы их согреть. Сетовали на общественный транспорт и погоду. Врезались в хаотичные потоки людей, проходящих вдоль канала. Кто-то уже надел шорты. Кто-то все еще кутался в пуховик.

Саша предложила спуститься с насыпи набережной к воде и посидеть на солнце.

«На что сядем?» – спросила я.

«На корты, – ответила Саша. – Земля все-таки холодная».

В прошлой жизни, то есть до ковида и двух карантинов, мы были скорее хорошими, но не близкими приятельницами. Пересекались на днях рождения и квартирниках, пикниках в парке Хазенхайде и баре «Отец», где по выходным, да и даже по будням, собирались приятели Питера, художники, в основном думающие по-русски, но отлично говорившие и на немецком. Как-то раз я пришла к Саше обмениваться книжками. Я хотела поболтать минут двадцать, но ушла только три часа спустя.

Пока она разливала чай, я думала, как спросить ее, чем она занимается, но постеснялась – в Берлине такое спрашивать не принято. Саша работала инженером на железных дорогах и проектировала новые линии. Наверное, подумала я, она очень устойчивый человек, ведь у нее такая ответственная работа.

По каналу мимо нас плыли утки, а наверху, как на стадионе, по кругу шли люди. Молодые родители, их дети, подростки, тусовщики, прилично одетые пары, бегуны и бегуньи слились в один поток и двигались с разными скоростями, но было