На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

своей квартиры куда угодно, но не с кем угодно. И тем более не с Питером. Делить с ним одно замкнутое пространство в бранденбургской глуши ощущалось опасным. Я была не уверена, что смогу удержаться от чего-то, о чем я буду жалеть. Но мне ужасно хотелось понюхать костер. Погладить деревенских котов. Почитать книгу в гамаке, а если повезет, то и уснуть в нем. Мне хотелось иметь такой дачный домик, как у моих родителей, где я могла бы спрятаться от всех и от всего. Вряд ли я бы смогла заниматься огородом, выращивать яблоки и огурцы. Зато я могла бы не считать каждый день лета до его конца, как в детстве, а читать его, как интересную книгу, с удовольствием. Начать относиться к даче не как к неизбежной ссылке, а как к добровольному затворничеству.

В восемь лет дача сопровождалась обязательной отработкой этюдов на синтезаторе, но это терпимо, если рядом друзья – мы жевали вязкую черноплодную рябину, катались друг у друга на багажниках велосипедов, покупали мороженое «Ералаш» и ели землянику в лесу за шоссе. Дача находилась рядом со Звездным городком – он маленький, закрытый, и по духу, и по виду время в нем застыло. В кинотеатре каждое лето показывали только один фильм – «Ван Хельсинг», работало кафе-мороженое, а в универмаге стоял аквариум с настоящими рыбами. Бабушка неохотно отпускала меня в Звездный, но запретить не могла, только сразу посадить под домашний арест. Мы наслаждались дачной жизнью, умноженной на почти городскую, и жаловаться было не на что.

Все девяносто два дня лета шли циклами выходных – вечером у калитки тарахтела машина, значит, приехали родители. Все выходные мама умело бездельничала – загорала на скамейке у дома, мыла арбуз, читала книжку. Я немного завидовала ей, ведь ей было не нужно играть этюды на пианино, и она могла читать, что ей хочется, а не то, что задали в школе. Как-то раз она привезла с собой из Москвы воздушного змея, и мы пошли на главную аллею в Звездном его запускать.

На маме было белое длинное платье с розами. Она развернула змея, выправила его длинный шелестящий бумажный хвост и побежала, вытягивая его за собой. Пока она боролась с порывами ветра наверху, он по-собачьи трепал подол ее платья. Она дергала веревку, умело крутила руками, одновременно ускоряя шаг, и не давала змею даже шанса на снижение. Мама как будто приручала его. Я стояла в начале аллеи и не знала, что делать – бежать за ними или любоваться их схваткой издалека, тем, как мама достигает идеального сопротивления точными и плавными движениями, как сжимаются и распускаются от ветра розы на ее платье. Я запомнила ее еле заметную, озорную улыбку, счастье, о котором знает только она, в момент, когда ей никто не нужен.

В воскресенье вечером родители уезжали обратно в Москву. Отчим заводил мотор, зажигались красные габаритные огни, и, как только машина исчезала, я бежала в родительскую кровать, забиралась под одеяло и втягивала аромат маминых духов. Закрывая глаза, я представляла, как у меня тоже будет такое платье, как я накуплю себе змеев и тоже научусь их запускать. Такое счастье – когда вырасту. А сейчас спать.

Через год эту дачу мы продали, и мама сняла квартиру в Серебряном бору, пока в московской шел ремонт. Это был деревянный домик, который планировали снести. Нашими единственными соседями стали мамина приятельница и ее бульдог. С соседних участков не доносилось ни звука – справа стоял мрачный особняк за глухой каменной оградой, слева – кованая решетка, отделявшая нас от детского санатория. Наш дом окружали горбатые березки и редкие кусты, а дорогу от калитки до лестницы даже не прочертили – все вокруг было липким, мягким, по-осеннему пахло сыростью и мхом.

Эта квартира стала нашим домом на следующие два месяца, и я ужасно ее полюбила. По утрам бульдог выбегал с первого этажа и с упоением валялся в грязи. Просыпаясь утром, я придвигалась еще ближе к затухающей печке. Родители спали в одежде. По субботам я учила ненавистные уроки, пока мама делала что-то по нашему временному дому. Она заставляла меня зубрить текст про лягушку и тыкала перчаткой в учебник, чтобы я хоть что-то запомнила. «Зе фрог», – говорила мама, оттирая сковородку. «Бульдог», – вздыхала я и ждала, когда мука английским закончится и я смогу пойти играть с ним в грязи.

К нам постоянно приезжали гости – родительские друзья, их дети. Моими любимыми была семья с фамилией Грач, я высовывалась из окна, когда чувствовала урчание мотора за воротами, – несколько лет практики на даче, когда в пятницу вечером прислушиваешься к каждому шороху за калиткой, сделали свое дело, – и кричала на весь двор: «Грачи прилетели!». Их сын Дима и я со всей нашей девятилетней силой раскачивали березы, гнули молодые, оголившиеся деревья, бегали друг за другом, нарушая покой бульдога и местных птиц, примостившихся на скользких, влажных ветках.

Мама пригласила мою двоюродную сестру и ее однокурсников отпраздновать ее день рождения у нас, на природе. Приехало человек десять, девятнадцати-двадцатилетние, одетые во все самое дачное. Они жгли костер, жарили сосиски и запекали картошку, пили чай и коньяк, или что там еще пьют эти «взрослые», обнимались на садовых качелях, целовались в самых неосвещаемых местах, чтобы не дать лишнего повода для обсуждений, хохотали с моими родителями. Сейчас я им чуть-чуть завидую, этим девятнадцатилетним. Уставшие и счастливые, в прокопченной костром до нижнего белья одежде, возможно, немного пьяненькие, они возвращались обратно в город на троллейбусе, чтобы потом на «Полежаевской» нырнуть в пустые вагоны метро.

Дача вернулась в мою жизнь невовремя, лет в пятнадцать. А у меня в это время были вылазки на крышу моего дома, первые влюбленности в мальчиков, которые со временем слились в одно юное, безусое и любимое лицо, новые друзья, – у меня все только начиналось. Но мама отказалась от переговоров, и вот я вычеркиваю книгу за книгой из списка летнего чтения, отлыниваю от обязательных работ в парнике с огурцами и препираюсь с бабушкой от бессилия. Моим протестом стала пачка сигарет «Парламент». Тогда я читала «По эту сторону рая» Фицджеральда, и в его книгах все постоянно мучались и курили. Я выкурила пару сигарет и спрятала пачку под бытовкой. После дождя сигареты промокли, мой протест закончился. Теперь я воображала себя чеховской сестрой: «В Москву, в Москву», – и плакалась друзьям на скуку. Они же безжалостно присылали мне в аську совместные фотографии, в том числе