На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

из отражения на меня смотрела мама своими, точнее нашими, неглупыми глазами. Она говорила, что, когда я родилась, они были синими. Потом двадцать лет они оставались карими, а за эти весну и лето резко позеленели. В мою последнюю поездку мама сделала мне комплимент, что я, мол, расцвела, но сейчас я бы сказала, что глаза заболотились и покрылись тиной.

На опустевшей половине кровати, сооруженной за вечер из старых дверей и каркаса из «Икеи», теперь лежал мой ноутбук. В шкафу валялась пара его рубашек. В стаканчике над раковиной стояла его растрепанная зубная щетка. Я ходила кругами по своей маленькой квартире, в которой все было прибито или собрано им – крючки, полочки, кофейный столик из палеты, кровать из дверей. Мой комфорт дома держался на нем, как Земля на плечах атланта. И пока его рубашки, щетка и кровать были здесь, мир сохранял равновесие.

Я погрузилась в черную воду, и возможность позвонить Питеру давала мне возможность выплыть наружу и перехватить дыхание. Я не была готова к одиночеству, не умела плавать и забыла, как это – жить одной. Мне казалось, что без Питера будет лучше, но с ним мне было плохо, а без него просто невыносимо. Одиночество заполнило мою однокомнатную квартиру и отравляло меня, как бытовой газ. Как и в самом начале моего переезда, жить одной снова стало испытанием. Тридцать восемь квадратных метров с высокими потолками, с лепниной, закрашенной предыдущими жильцами, скрипучим дощатым полом и кучей маленьких углов и выступов, делавших мою комнату не прямоугольной, а причудливо трапециевидной, – я насчитала шесть углов вместо четырех, – рассказывали про меня лучше, чем я сама.

Кухонная утварь – ложки, чашки и сувениры, привезенные друзьями, лежали вперемешку с крупами и банками из-под чая и кофе. Шкафами и рабочей поверхностью я так и не обзавелась, я редко готовила, но когда все-таки делала что-то серьезнее бутербродов, резала продукты то на стиральной машине, то на маленьком холодильнике. Моя огромная кровать, теперь опустевшая, собирала вещи, которые я не собиралась носить, и книги, которые я не могла прочитать. Кофейный столик никогда не использовался по назначению, и когда я изредка сидела за ним, то клала на него ноги. Мне нравилась эта квартира так, как иногда нравилось мое отражение в зеркале, но чтобы ее обжить, нужно было полюбить ее пo-настоящему, захотеть о ней позаботиться.

Мои соседи, как и я, тоже жили поодиночке. В заднем и боковом флигелях делали студии, куда жильцы сразу после возведения дома въезжали по одному. Если соседи из внешнего флигеля устраивали вечеринки и выводили своих детей во двор на редкое солнце, то моих соседей по подъезду как будто бы не существовало. Мы приходили домой с работы то утром, то вечером, задергивали шторы, включали свет и присоединялись к театру теней нашего двора-колодца.

Я читала, что нас, берлинцев, живущих по одному человеку в квартире, почти два миллиона. В списках самых счастливых городов Германии Берлин не попадает даже в первую пятерку, зато считается самым одиноким. Многие говорят, что Берлин дает свободу быть собой, что он принимает тебя любым, но делает это поверхностно, на вечеринках и на улицах, предлагая одноразовые развлечения и знакомства. Мои подруги, живущие в городе, где больше всего ценится аутентичность, жаловались, что не могут найти партнера, но в профиле приложения для онлайн-знакомств ни за что не стали бы писать, что хотят отношений. В Берлине можно признаться в чем угодно, кроме нужды в другом человеке, это дурной тон, табу. Говорить об этом – все равно что обсуждать алкоголизм, зарплату или симпатии к немодным политическим партиям. Берлинцы жалуются друг другу на одноразовый секс, неотвеченные сообщения и неоправданные ожидания, убеждая себя, что у них нет никаких ожиданий, и молчат о самом главном, когда адресат их исповеди сидит перед ними на свидании.

В Берлине хотели даже ввести должность уполномоченного по одиночеству, как в Великобритании, но потом передумали. В статье Tagesspiegel одной из главных проблем решения одиночества назвали неумение в нем признаваться. «Самое сложное – найти этих одиноких, – сказала фрау Гот, одна из создательниц горячей линии для одиночества. – Они изолированно сидят по своим квартирам. Они нигде не активны. Как их найти?»

Остаток лета я вела себя тихо, умеренно задаваясь экзистенциальными вопросами. На отсутствие работы тоже не жаловалась. Пять дней в неделю, иногда шесть, я нарезала видеоклипы для корпораций, накладывала субтитры и отправляла заказчику. Платили немного, но мне хватало, чтобы не проваливаться в долги больше, чем на двадцать евро до зарплаты. В офис я ездила на велосипеде, выходила пораньше, чтобы поймать момент между тем, как солнце уже вышло, но еще не успело нагреть город, и постоянно пела – то попсу, то «Аквариум», то группу «Секрет» с самой первой кассеты, подаренной мне родителями. Я замечала, что поющих велосипедистов довольно много, – те, что посмелее, продолжали петь даже на светофорах, но я замолкала, как только останавливалась, боялась, что меня кто-то услышит. Пение всегда было чем-то интимным, но исцеляющим. На домашних вечеринках, в кругу близких друзей мы очень много пели, когда хотелось поговорить о важном, но чужими словами. Европейские друзья, забредающие в гости, удивлялись тому, как, натанцевавшись, мы рассаживаемся по углам и начинаем тянуть на остром, щипящем языке что-то меланхоличное, грустное, светлое. В этот момент мы не говорили, а так выражали, что нужны друг другу.

В моей жизни появилось множество новых знакомых, в основном из компании Питера. На удивление, после расставания я стала видеться с ними чаще. Кто-то из них, например, молодая русско-немецкая пара, Наталья и Грег, в этом году выставлялись на Венецианской биеннале, а у смешливого рыжего Сергея Латышева Цюрихский государственный музей недавно купил работы для постоянной коллекции. Среди художников были и работяги, покидающие ателье только по ночам, когда из него уходит свет, например, Михаель, вечно уставший, но очень талантливый парень; и весельчаки со скользящим взглядом, не пропускающие ни одной вечеринки, как Леша Ставицкий, чьи работы можно было найти в основных галереях на Август-штрассе. Кроме художников, там тусовались искусствоведы и кураторы, помогающие выставляться и писать тексты, парочка русскоязычных журналистов из немецких газет, дизайнеры, музыканты – почему-то у них всех были очень красивые глаза, – и я.

Каждый раз, когда мы встречались, мне казалось, что я оператор-документалист, и следовала за ними, как невидимка. Я пила с ними копеечное вино, ходила на выставки и квартирники, старалась красиво по-берлински одеваться. По-берлински – это так, чтобы не было видно приложенных усилий: взять одежду