На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

вынырнув с центральных улиц, садились на арендованные велосипеды и обедали в парке, а вечером, когда мы возвращались домой, все стихало, и ни он, ни я, не находили, что сказать друг другу: ни за ужином, ни перед сном.

Вечером мы встретились с моим приятелем из Москвы Васей и пошли на пирс у дома выпить по пиву. Питер и Вася горячо спорили об искусстве, о том, стоит ли идти на выставку в Берлинский музей, Питер сетовал на то, как сложно найти ателье в Берлине. Я то прислушивалась к их разговору, то выпадала из него, как будто заходила в воду по щиколотку. Меня заботил другой вопрос – как сесть поудобнее на жестких досках. Сложить ноги по-турецки? Вытянуть их? Но тогда нужно сидеть с прямой спиной. Поджать по себя? Пока я крутилась, мой взгляд остановился на Питере, и внутри меня что-то щелкнуло. Вася замешкался, открывая новую бутылку, и все замолчали, кроме сверчков, стрекочущих у воды. Жестяная крышка отлетела от бутылки и ударилась об дерево.

То, от чего я бежала и чего боялась, настигло меня, пока я пыталась устроиться поудобнее. Удобно мне больше не будет.

Я сказала: «Пойдем, нам завтра рано вставать».

Но нам не нужно было рано вставать.

Нам нужно было расстаться.

* * *

Восемь часов в поезде Амстердам – Берлин мы провели в молчании. В окно бил горячий солнечный свет, поезд набирал скорость, проскакивая полустанки и большие города.

Сколько еще часов должно пройти после совместного отпуска, чтобы начать разговор о расставании было не очень по-мудацки? Столько часов, сколько я проведу наедине со своим решением, находясь с человеком в одном пространстве.

Я уговорила себя уснуть, только чтобы количество часов до расставания сократилось до нуля.

Все будет хорошо, сказала я.

Ты сможешь.

На кухне Питер допивал чай.

«Давай у нас будут не отношения, а секс без обязательств».

«Что-что у нас будет?» – переспросил меня внутренний голос.

Когда я знаю, что нужно делать, в 90% случаев дословное руководство появляется перед глазами бегущей строкой. Но я все равно выбираю другие 10% процентов, чтобы сделать все наоборот.

«То, что называется friends with benefits».

«Вот ты сучка малодушная», – возмутился голос.

Но менять что-то было уже поздно.

«Что ты сказала?» – спросил Питер, как можно аккуратнее отставляя чашку.

Только что я и мой мужчина завтракали, вернувшись из романтического путешествия, только что прошла половина лета, и я только что сказала самую большую глупость, которую когда-либо осмеливалась сказать.

Я не смогла вслух произнести – давай расстанемся. Вместо этого я услышала от себя: «Давай будем friends with benefits. Я больше не могу быть с тобой в отношениях. Мне кажется, что так будет лучше для тебя».

Когда меня бросали, мне говорили, утешая самих себя, что это никогда не бывает красиво и никогда не бывает легко. Смелости, чтобы признаться, что это я хочу закончить отношения, мне не хватало. Что это я принимаю решение за нас обоих. Легче было бы представить, что это какая-то трусливая девка сидит внутри меня и ничего не может сделать по-человечески, не может даже расстаться.

Питер сказал: «Окей, я понял».

Тишина.

«Хотя нет, я все-таки не понял, – сказал Питер, – почему так будет лучше для меня?»

«Для нас?»

«Ну я знаю, что будет лучше для меня. Хорошо для меня – это быть с тобой вместе».

Я молчала.

«Я все равно не понял».

«Просто я так больше не могу».

Но как именно, я пояснить не смогла.

* * *

Следующий час мы плакали и обнимались на заправленной кровати. Я говорила какие-то глупости, в которые сама не верила, и что я не хочу, чтобы ему было больно. Я просила о расставании, как механика просят отключить аттракцион свободного падения. Проще было бы, если бы Питер сам меня бросил, но, как я знала, так это не работает.

Аттракцион свободного падения отключили.

Питер зашнуровал ботинки, сказал «Всего доброго» и закрыл за собой дверь.

* * *

Через пару недель после нашей поездки я получила письмо от Питера, где он говорил, что из нас получилась бы отличная семья и что такой любви, как у нас, уже не будет. Он думал, что это решение далось мне легко, и спрашивал, как мне вообще пришло в голову с ним расстаться. «Все будет хорошо, – читала я, – все наладится».

Я не знала, отвечать ли, что мы ни разу серьезно не планировали совместное будущее, не говорили о семье, замалчивали трудности и что мы любим друг друга, как троечники, не стараясь и не прилагая к этому усилий.

Говорить ли, что это акт отчаяния, чтобы сделать хоть что-то и вспомнить, какой я была до встречи с ним?

Я не смогла подобрать правильных слов, поэтому не стала ничего отвечать.

Впервые за полтора года я оказалась одна, теперь не на ночь, не на две, у моего одиночества была открытая дата. Вместо Питера теперь в квартире поселилась моя копия, я назвала ее Анжелика, как когда-то выдуманную в детстве сестру. Каждую ночь она шептала мне: «Позвони ему». Я сдерживалась. Голос внутри, убедивший меня в правильности моего решения, затих, как будто его никогда не было. Я знала, что нам нужно расстаться, но не могла объяснить себе, почему. Мне казалось, что без Питера мне будет лучше, ему будет лучше, что я делаю это для общего блага. Что я невыносима и что он устал от моего кислого, заплаканного лица. Наши отношения были бессмысленны, но не потому, что я его не любила, а потому, что я не видела будущего, о котором мы даже ни разу не говорили. Одиночество излечит меня, освободит его, я в этом была уверена. Я просто хотела как лучше.

Чем я хуже себя чувствовала, тем успешнее я это скрывала. Анжелика и я договорились, что, несмотря на любые внутренние пертурбации, я буду ходить в душ, умеренно краситься, не злоупотреблять алкоголем и не выпиливаться. Для меня любой договор имеет абсолютную силу, поэтому та часть меня, которая ходила на работу и зарабатывала деньги, и другая часть, которая покупала авиабилеты в соседние страны, угощала всех на вечеринках вином и выла после работы лежа в кровати, поставили под ним свои одинаковые подписи. «Молодцы, девочки», – сказала я и убрала эту бумажку в папку к счетам от стоматолога и за коммуналку.

Когда я мыла руки или одевалась, то в зеркалах видела то себя, Сашу, то тоже себя – Анжелику. Иногда