На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

потемнее, желательно совсем черную, нарочито мятое не возбраняется, винтаж приветствуется. Я даже начала краситься, чего никогда не делала, потратила час, решая, купить ли мне желтую подводку, наконец, спросила себя, что меня останавливает, и пошла с ней на кассу. Мне не то чтобы хотелось быть замеченной другими, но хотелось избавиться от себя прежней и узнать себя в чем-то новом.

Я не интересовалась современным искусством, не разбиралась в галереях, но знала, где находятся самые модные из них, не знала имен, которые упоминали мои новые приятели, и не всегда даже помнила имена самих приятелей. До встречи с ними я сделала пару попыток прочитать несколько философских книг и листала альбомы по искусствоведению, но объяснить, почему одна картина хорошая, а другая нет, я не могла, и чувствовала себя как в школе, когда нужно было отличить Фета от Тютчева. Вместо факультета изящных искусств я закончила шарагу и сейчас работала не арт-дилером на фрилансе, а монтажером в компании с четкой иерархией. Полубогемный мир и его обитатели завораживали меня своей свободой, легкостью, образом жизни. Мы были очень разными, но что-то общее у нас находилось – вечное студенческое безденежье, молодость и один язык, на котором можно смеяться. Меня интересовали люди, и я пыталась занять ими пустоту, образовавшуюся на другой половине кровати.

У меня появилась привычка проезжать мимо окон Питера, чтобы посмотреть, горит ли свет в его квартире. Мне казалось, что если свет есть, это значит, что мир сохраняет равновесие. За те пару секунд, что я, проезжая мимо, смотрела в его окно, я заряжалась мыслью о том, что все будет глупо, наивно хорошо. Что я научусь жить без него, что смогу совладать с «неправильной» собой в одной квартире. Что мы не наделаем глупостей, ведь мы подписали договор.

На то, чтобы отточить любое мастерство, уходит около 10 000 часов, и главным было – не сорваться.

Но я сорвалась.

С конца лета вечеринки начали проходить все реже. В один вечер я сидела в баре с художниками и начала вслушиваться в их разговоры. Разница между ними и мной стала такой явной и невыносимой, что я решила поехать домой пораньше. Перед выходом я заглянула в уборную, увидела себя в зеркале – неподходящую, уставшую, несвободную – и едва сдержалась, чтобы не врезать своему отражению. Я намылила руки и поняла, что сейчас хочу стать счастливой, стать ей в одиночестве, сделать это самой, как я сделала все остальное. Можно, пожалуйста, ни в ком не нуждаться, ни в человеческом тепле, ни в общении, быть достаточной для себя самой? Казалось, что это такая же техническая задача, как устроиться на работу или снять квартиру, просверлить стену для полочек или отдать велосипед в ремонт.

По дороге домой руки направили руль в сторону улицы, где жил Питер. Я повернула на светофоре, сбавила скорость и посмотрела на его окна. Свет не горел. Мир как будто бы покачнулся. Может быть, от вина, может быть, от того, что он уже и так давно находился в непокое. Еще ни разу я не останавливалась около его дома. Но сейчас я слезла с велосипеда, перешла дорогу и подергала ручку двери. Закрыто. Здесь нет домофонов и номеров квартир, есть только фамилии и звонки прямо в квартиру. Все было на месте. Я дернула ручку еще раз. Иррационально мне хотелось что-то сделать, чтобы свет появился и чтобы все стало как раньше. Я вернулась к велосипеду и пристегнула его к знаку «Парковка запрещена». Пока я крутила цифры на замке, меня осенило.

Питер тоже жил в доме из старого фонда, но, чтобы редкого солнечного света было больше, двор разделили между двумя соседними зданиями. Поэтому я подошла к двери другого подъезда и вместо того, чтобы дернуть ручку, просто толкнула ее. Недовольно скрипя, она поддалась и пустила меня внутрь.

Двор был замкнут дугой продуваемых, холодных пятиэтажных домов со скрипучим полом и высоченными потолками. Почти нигде не горел свет, как будто бы все жители дома вымерли или уже спали. Удивительно, что в трех домах никто не слушал музыку, не спорил на кухне, не занимался любовью. Как будто бы все ушли и оставили меня с моим отчаянием наедине.

Правда, я кое-что не учла. Каждый дом имел свой деревянный забор, ограждающий его от соседнего. Я почувствовала себя лошадкой из рассказа Курта Воннегута, которая вместо участия в гонках перепрыгнула через забор и попыталась убежать. Забор был примерно с меня ростом.

Наверное, сказала я себе, для меня нет ничего невозможного. Я стала карабкаться на забор, так же, как когда в последний раз убегала с уроков и меня поймала классная руководительница. Забор заныл, заскрипел и ловко поцарапал меня через тонкие колготки.

Я выругалась и решила взять его как крепость, с разбега. Забор встретил меня глухим вздохом и отозвался болью в локте. Но даже это меня не остановило. На втором подбеге открылось окно над забором, и мне пришлось затормозить.

Это была соседка Питера, которую я разбудила. Она спросила, кто это. Я представилась. Она сказала: «Ну понятно», и позвала меня зайти внутрь.

Конь не смог перепрыгнуть ебучий забор.

Пока я поднималась по лестнице в его подъезд, я услышала, как открылась дверь. Питер стоял в халате, заспанный и взъерошенный, и первое, что он спросил – все ли у меня нормально. Ну да, нормально, ответила я. Разве не видно?

Мы обнялись.

Он постелил мне на диване.

Утром он вежливо не стал задавать мне вопросов. Вместо этого Питер сделал кофе и пожарил яичницу. Я давно так вкусно не ела и давно так не высыпалась.

«Ну пока?» – неуверенно сказала я, держась за ручку двери.

«До скорого», – ответил он и улыбнулся.

XIV

Почувствовав колебания в моей уверенности с ним расстаться, Питер позвонил мне сам. Сначала один раз, потом второй. Иногда он звонил трезвым, иногда не очень. В основном рассказывал мне про работу, что собирается поехать туда и еще вот туда. Я перестала ездить мимо его окон, записалась в спортивный зал и отлучила себя от общения с художниками. Богемная жизнь явно расшатывала мою психику.

Как-то раз он позвонил мне утром и сказал:

«Хочешь взять пару отгулов на работе? Йохан зовет меня помочь ему с ремонтом на ферме под Берлином. Там такая dacha. Поехали с нами, отдохнешь. Про отн… ситуацию нашу разговаривать не будем».

Выбор стоял непростой: хотелось сбежать из Берлина и из