На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Вечером пришел Питер. Он долго колдовал над соусом из томатов и еще каких-то овощей, чудом выживших в моем холодильнике, сварил макароны, и только когда мы сели за стол, спросил, что произошло. Я ковыряла макаронину вилкой, не зная, с чего начать, но потом рассказала.

Мы молчали.

«А ты чего-то другого ожидала, когда ехала с ним?»

Я громко зарыдала и хотела остановиться, потому что вообще-то умею плакать в беззвучном режиме. Но беззвучно не получалось. Макароны с томатным соусом превратились в бело-красное полотно. Питер сидел под аркой гирлянды из разноцветных пятен и наблюдал, как мои рыдания вырастают в полноценную истерику.

Он встал и сказал: «Я набью ему морду».

Впервые в жизни мужчина сказал, что вступится за меня и набьет кому-то морду. Если бы в обычной ситуации я, может быть, слегка обрадовалась бы, – уу, мужчина, уу может меня защитить, – то тут мне стало страшно. Что Питер придет к режиссеру, а тот скажет ему что-то вроде: «Да она сама повела меня в эту закусочную и умоляла с ней чаю выпить. Жаловалась мне, что трахаешь ее плохо!»

Если он поверит ему, а не мне, хоть это и неправда, как я докажу обратное? Даже если я скажу Питеру, где живет Игорь, что произойдет потом? Поедет ли он туда восстанавливать справедливость или чтобы удостовериться, что его девушка не шлюха, а просто доверчивая идиотка, поверившая, что один великий режиссер снимет отдельную комнату в «Савое», чтобы она могла выспаться?

Я вытерла слезы, и кухня снова приобрела резкость.

«Не надо никуда идти, – сказала я. – Макароны стынут».

* * *

Каждый день следующей недели я вспоминала про то, что случилось в понедельник. В первый же выходной я пошла к терапевтке. Она спросила меня, как я провела эту неделю, я вцепилась рукой в красный шершавый подлокотник кресла, который поддерживал меня столько раз, и прожила этот вечер еще раз.

Стыд выжег во мне сострадание к себе самой. Чего я ожидала? Почему не ушла? Потому что хотела его обыграть, доказать, что я нескучная, неглупая, что я достойна работать в кино. Я даже не думала, что он захочет со мной переспать, я же не в актрисы нанимаюсь, а в помощницы, в прачки. Все, что я могла сказать, это «стыд», и что теперь меня никогда никуда не возьмут.

Терапевтка слушала меня и придвинула ко мне носовые платки.

Когда я скомкала четвертый, спросила:

«А почему вам должно быть стыдно? Это взрослый мужчина, который вас споил, зная, что он делает. Зная, что не соблюдет условия, на которые вы согласились. Почему стыдно должно быть вам?»

Потому что я девочка и должна быть умнее, наверное, ведь ничего другого от девочек не ждут.

Я вышла на улицу и наступила в слякоть. Снова промокли ботинки. Снова шел снег.

* * *

Среди моих друзей и знакомых, думала я, никто бы не попал в такую историю, поэтому я не знала, с кем можно про это поговорить. Кто-то скажет: «А чего ты ожидала?» – а кто-то, может быть, просто побудет рядом со мной так, что станет чуточку легче. Молчание, как и стыд, разъедали меня изнутри. Оставаться наедине с прошлым – еще больший ад, чем проходить через него заново. Я повторяла себе, что стыдно должно быть не мне, но эти слова оставались только словами, а до их принятия нужно было еще дорасти.

Я считала себя жертвой не конкретного режиссера, а неумения говорить «со мной так нельзя», когда ситуация выходит за рамки «можно». Это я верила, что этот шанс – последний, потому что сама себе так сказала. Это я сравнивала себя со сверстниками, которые в моем представлении уже всего добились. Это я отказалась прислушаться к себе, хотя знала, что, если голос внутри говорит что-то разумное, нужно идти за ним, а не наперекор ему.

Долистав до десятой страницы в Google, я выяснила, что мой опыт общения с режиссером не был уникальным.

Каждый пятый русскоязычный житель Берлина, которого я знала, работал над проектом, который никогда не случится. Тогда несколько знакомых девушек рассказали про то, как проходило собеседование у них, и когда я поняла, что я не одна, мне стало намного легче.

Имя Игоря долго обсуждали в берлинской прессе, восхищались им и одновременно сомневались в этичности его творческого подхода. И никто не обсуждал, как он нанимает себе новых сотрудников.

Власть, деньги и статус гения делают неуязвимым любого, особенно в культуре, где институт репутации ничего не стоит и где вся ответственность лежит на женщине. Любая, кто осмелится рассказать публично про свой опыт, рискует больше, чем тот, про кого она говорит. Ей не нужно осуждение и порицание еще и со стороны. Голос внутри нее справится сам, без помощников.

Два года спустя я пошла на вечеринку и познакомилась с девушкой, которая работала у Игоря. Я сказала, что как-то пробовалась к нему в помощницы, но не стала упоминать подробности. Девушка сказала, что слышала, была какая-то история, что девочка Саша устраивалась на работу к Игорю, и рассказала мне мою историю в третьем лице.

«Это же не про тебя?» – спросила девушка.

Это не про меня.

Это про всех нас.

XIII

Через полгода, в июле, Питер и я купили билеты в Амстердам на выходные. К тому времени наши отношения стали натянутыми, общение сухим, мы встречались то у него, то у меня дома, молча ужинали, ложились спать. Иногда я представляла себе жизнь без него – какой бы она была? Какой была бы я? Мы робко пытались поговорить о будущем, но оба знали, что не готовы к этому разговору, как будто оба понимали, что хотим разных вещей, что видим себя в разных местах. Поэтому, каждый раз, приближаясь к точке разлома, мы отходили от нее, опасаясь последствий. Вместо нежности я раздражалась, от поцелуев уворачивалась, и мне казалось, что я уже сейчас нахожусь в не в том месте. Я спрашивала себя, люблю ли я его, и ответ приходил положительный: да, вроде люблю. При попытках представить себе, что будет после Питера, и жизнь без него, все стихало, и я как будто бы погружалась в темную воду, без фонарика и акваланга.

Два дня в Амстердаме мы выходили в город через рынок, где пахло рыбой и сладкими пирожками, бросались в толпы таких же, как мы, туристов,