На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

* * *

По телевизору я видела, как люди катятся вниз с горы в прозрачном пластиковом шаре, зорбе, заполненном воздухом, и мне ужасно захотелось попробовать. За две недели приема антидепрессантов Саша внутри меня уменьшилась, как кэрролловская Алиса, съевшая пирожок, а прозрачный воздушный шар заполнил мое высокое, гибкое тело до ногтевых пластин.

Я не понимала, сейчас мне должно быть смешно или грустно, следует обидеться или рассмеяться, поэтому выбрала безопасную стратегию молчания. Заводик по производству слез встал. Слезы не катились. Облегчение не наступало. Крошечная Саша теперь была запаяна искусственным серотонином из мутной полиуретановой пленки, и ее было не слышно, не видно.

Берлинское лето никак не заканчивалось. Светлые и короткие ночи казались мне бесконечными, мое юное и упругое тело, набитое булыжниками, слонялось по городу, как по топи, подгибаясь на ходу.

Так прошло три недели. В какой-то июльский день я пошла в парк, сделала несколько кругов, и у меня перехватило дыхание.

Нет никаких смыслов. Мне просто стало чуточку легче дышать.

XII

Я не помню, когда мы познакомились, наверное, я увидела Аню в ленте соцсетей и добавила в друзья, так делали все. Берлин казался, а может быть, и правда был очень маленьким, поэтому создавалось впечатление, что и так все друг друга знают. На Аниной страничке было написано, что она работает в кинокомпании. Уже полгода я пыталась понять, как мне устроиться хоть куда-нибудь, чтобы начать работать в кино. Я спросила ее что-то незначительное, чтобы завязать разговор. Через несколько сообщений мы договорились встретиться на неделе и попить вина в Шёнеберге.

Бар только что начал работать, и когда я вошла, Аня расстегивала пальто и стряхивала с него прозрачные капельки от растаявшего снега. Она заметила меня, и мы обнялись, как будто уже были знакомы. Текст, набранный в переписке, обрел жест, тембр и интонацию. Ее образ сложился как пазл и совпал с моим представлением о ней – смешливая, приятная и открытая. Ей хотелось довериться.

Мы заказали по бокалу вина и оливки. Аня сидела напротив меня и натягивала рукава синего вязаного свитера на запястья, как будто чуть-чуть мерзла. Мы начали говорить о кино, и мне хотелось ее расспросить – как она туда попала? Аня чуть смущенно ответила, что долго работала над одним большим проектом в России, а потом переехала в Берлин, по большой любви к искусству и к одному человеку.

Несколько раз мы выбегали покурить на улицу. И мне, и ей было лень надевать пальто, тем более что оно рисковало намокнуть еще больше, поэтому мы обе заворачивались в шарфы. Снег падал на ее длинные волосы, и при свете скромного берлинского газового фонаря мне казалось, что она сошла с одной из картин Уотерхауса, которую я как-то раз видела в Пушкинском музее. Когда мы забегали обратно, на ее бледном лице, какое часто бывает у людей, редко выходящих зимой из дома, проступал аккуратный живой румянец. В ее глазах, немного лукавых, но парадоксально честных, я считывала, что она меня понимает. Мы молча соприкоснулись бокалами, и она посмотрела на меня, словно теперь настала моя очередь делиться историей.

Итак, мне двадцать три года. Два из них я живу в Берлине, работала монтажером, что обеспечивало мне рабочую визу и небольшую зарплату. Я нарезала рекламные корпоративные ролики, соблюдала дедлайны, подменяла коллег, когда требовалось. Но мне хотелось большего: учиться у лучших и прикоснуться к созданию большого кино, чтобы, когда люди выходили из кинотеатра, они думали об увиденном и не могли его разгадать, как магию. Так мне представлялось искусство.

От всех творческих людей исходил драйв, они обсуждали новые идеи и создавали смыслы. Я смотрела на своих друзей с легкой завистью и думала – как им удается одновременно делать и деньги, и смыслы, и почему у меня толком не получается ни того, ни другого?

Мои московские знакомые делали карьеру в рекламе, снимали клипы музыкантам, приезжали в Берлин и, попивая со мной пиво, рассказывали, как они счастливы заниматься любимым делом. Работы много, деньги вроде бы есть, и Москва отличный город, не отвергающий тебя, а наоборот – дающий возможности. Я снова задумалась: на что я обмениваю свое право жить в Берлине? На работу? На будущее? Ну не на деньги, это точно. Я написала, наверное, во все берлинские продакшены и предлагала им себя в качестве младшего продюсера или монтажера. Мне вежливо отвечали, что ставок нет. До того момента, где ставка будет не важна, а я получу постоянный вид на жительство, оставалось еще два года. Я уговаривала себя не сдаваться и уж точно не возвращаться в Москву. Смыслы и кино еще будут, главное – дожить до своего «Юрьева дня».

Ничего из этого я вслух не произнесла, только сказала, что работала в компании документальных фильмов, а сейчас занимаюсь монтажом, и что мне очень хочется работать в большом кино.

Аня молча выслушала меня и заказала еще вина. «Это может прозвучать странно, но я знаю кое-кого, кто мог бы тебе помочь. У этого режиссера сотрудники прачками работали, а потом управляли большими проектами».

Фраза про прачку меня ничуть не смутила. За год в кинопроизводстве я усвоила главную идею – что это тяжелый, неблагодарный, малооплачиваемый труд. В кино работают за идею, за смыслы и за то, чтобы однажды увидеть свою фамилию в титрах, а не ради денег. Моя фамилия в титрах стоила 450 евро в месяц на протяжении одиннадцати месяцев. Так что ради искусства я могла бы поработать и прачкой.

«На днях он приедет в Берлин, – сказала Аня, – и тогда я вас обязательно познакомлю. Возможно, уже в следующий понедельник; да, наверное, так и будет». Я слушала ее как зачарованная. «У меня не решен вопрос с разрешением на работу», – сказала я. Аня махнула рукой и отпила вина. «Главное – это ему понравиться, тогда все будет. Деньги, разрешение, работа, само собой. Главное, чтобы было кино! Иначе ради чего это все».

Она взяла счет первой, расплатилась, и мы вышли на улицу. На прощание мы крепко обнялись, и внутри стало хорошо, как после встречи со старым другом. Аня посмотрела на меня внимательно, почти не мигая, и показалось, что она все про меня поняла, даже то, о чем я умолчала. Она просто все поняла.