На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

* * *

Каждый день я монтировала от двух до пяти видео, чтобы пользователь в соцсетях один раз его увидел, возможно, лайкнул и забыл. По сути я продюсировала информационный мусор, на который люди натыкаются, пока скроллят ленту. Мои коллеги и я как будто работали в пекарне, выпекая белые сдобные булки, приносящие мимолетное удовольствие, и делали это в три смены.

Нас нанимали в основном не за навыки или знания монтажа, а за молодость, любознательность и работоспособность. Часто мы работали по ночам, и я могла выйти на пять смен с десяти вечера до шести утра, за день сломать режим и снова к раннему часу быть в офисе. Моим коллегам старше тридцати такое уже давалось с трудом. Как метко подметил юрист, к которому я ходила за консультацией, и как подтвердили мои бывшие коллеги из кинокомпании, молодость – это суперспособность, открывающая двери там, где она готова тебе простить и низкую зарплату, и хронический недосып.

К весне энергии у всех становилось меньше, и все европейские друзья на вопрос «Как дела?» отвечали, что они устали. Меня всегда поражал этот ответ от молодых людей, чьи соцсети похожи на справочник по гедонизму. Я представляла себя кем-то вроде медиапролетария, потому что приятели с творческими работами зарабатывали хотя бы чуть больше денег и делали вид, что получают чуть больше удовольствия. У меня же начали появляться к себе вопросы, не про смысл жизни, но хотя бы про пользу. Приношу ли я вообще какую-нибудь пользу? Желание быть полезным часто обсуждалось в предрассветных разговорах с друзьями на вечеринках, и мы сходились на том, что мы хотя бы не причиняем вреда. Когда я уговаривала себя уснуть, мысли крутились в голове, как барабан стиральной машинки на финальных минутах отжима. Польза и смысл не объявлялись, не заходили попить чаю, они бесследно исчезли, как идеальные преступники. Раньше мне не приходилось задаваться такими вопросами, и я прекрасно себя чувствовала. То есть жила и без пользы, и без смысла. Почему сейчас мне без них так неспокойно живется, скажи, Саша? Сейчас-то с чего вдруг?

Мои прекрасные друзья, многие из них с великолепным гуманитарным образованием, уже давно все знали всё про смысл и его отсутствие с первых курсов университета. Я купила себе несколько книг, чтобы все понять, но дальше десяти страниц не продвинулась. Буквы издевательски танцевали и сыпались вниз. На каждое светское «читала ли я…?», мой взгляд устремлялся в пол, а губы шептали «еще не успела».

Питера стали больше приглашать в ателье посмотреть на чьи-нибудь работы, на выставки и вернисажи, и он просил меня пойти с ним. Для него, начинающего художника в Берлине, это была возможность завязать знакомства, поговорить об искусстве, договориться о новых встречах, но по-берлински, без конкретных дат. Я выполняла скорее декоративную функцию и большую часть времени молчала. Вместо картин и скульптур я рассматривала хозяев мастерских, галеристов и просто случайно попавших туда людей вроде меня и изредка осмеливалась с ними заговорить. Они казались мне свободными и влюбленными в жизнь. Признаться им, что я работаю на скучной и прекарной работе и, тем более, что все это искусство кажется мне чересчур сложным и непонятным, было стыдно.

Наверное, утешала себя я, мне просто это все не очень интересно.

Я мыла посуду, разгружала стирку, ехала на работу и ловила себя на зависти к этим художникам – к их легкому отношению к жизни. Моя мечта – остаться в Берлине, чтобы жить самостоятельно, – свершилась наполовину. Я осталась, чтобы обменять лучшие годы на жизнь, где я не могу найти себе места, и не знала, как теперь это исправить.

Питер часто говорил мне, что не понимает, как я выдерживаю по сорок часов в офисе, и что для себя он такой жизни не представляет. «Ты такая молодая, – говорил он, – тебе хорошо пойти бы учиться, а не работать». Я соглашалась с ним и одновременно злилась, как будто бы он не понимал, ради чего я это делаю. Как-то раз я осмелилась ему об этом напомнить. Питер сказал, что если я продолжу жить, как сейчас, то через несколько лет буду жить в спальном районе вроде Марцана, рожу ребенка от кого-нибудь и так же буду ездить в офис на работу.

Его слова прозвучали так хлестко, что я даже не нашлась, чем парировать. «Мне надо побыть одной», – выдохнула я, и уже по дороге к уборной из глаз потекли горячие, предательские слезы.

Я села на краешек ванной и подумала, что надо продержаться еще три года. Три года, чтобы решить, чем я буду заниматься, когда разберусь с документами. Придумать себе жизнь, в которой мне захочется просыпаться каждый день и делать то, что мне нравится. Не вести жалкую мещанскую жизнь, нарисованную Питером, не воспитывать ребенка от кого-то. Он не сказал «от меня», значит, себя он в Марцане тоже не видит. А вдруг я как раз там буду счастливей, чем сейчас в своей нойкёльнской квартире.

«Домой пойду», – сказала я, выходя из ванной.

«Ты чего?» – спросил Питер.

«Ничего», – сказала я и мгновенно пожалела об этом. Мне так много хотелось ему сказать – про Марцан, ребенка, мещанство и накатывающее отчаяние. Про то, что, наверное, классно быть взрослым и знать, как и кому поступать. Для других мы всегда почему-то знаем, как лучше.

* * *

Что я делала весь следующий год? Опаздывала на самолеты, ходила на вечеринки, улыбалась на фотографиях, всхлипывала по ночам, ходила на собеседования, потела в спортзале, красилась перед работой, не узнавала себя в зеркале, хотела проснуться, ужасно хотела проснуться, в другом теле, в другой жизни, на другой планете, а другой не было, и приходилось жить ту, что есть. Обрастала ненужными вещами, целовала незнакомцев, записывалась к психиатру, орала в лесу, плавала в море, занималась сексом, а не любовью, разбивала коленки, катаясь на велосипеде, и ничего не чувствовала, совсем ничего не чувствовала.

Однажды утром я поняла, что готова со всем этим покончить. Что я так больше не могу, и это все не имеет смысла.

Все вообще никогда не будет иметь смысла.

За пару дней до этого Питер осторожно спросил меня, не планирую ли я наделать глупостей. «Что ты имеешь в виду?» – спросила я. «Ну… ты понимаешь», – ответил он.

Я понимала. Мне казалось, что у