На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Самолет оторвался от земли, и я глубоко вдохнула. Внутри все стало ярким, и голову отжало, как губку. Я скучала по этому чувству, когда больше нет земли под ногами. Если бы придумали такой тренажер, он бы точно пользовался популярностью. Многим все равно куда лететь, лишь бы ненадолго съебнуть с этой планеты.

XVII

Год назад представить себе маршрут из аэропорта до любого другого места, кроме как адреса прописки, было бы невозможно. Я выбрала отсидеться пару дней в гостинице до визита к родителям, и Москва из города моего детства, где я чувствовала себя как дома, превратилась в город, где от дома осталось только фантомное чувство.

За десять лет и три страны я научилась обживаться на диване в гостях, в комнатах общежитий, в съемных квартирах, в чужих кроватях, в фестивальных палатках. Я носила чувство дома с собой, как перочинный ножик, острое и маленькое, ранящее и выручающее.

В гостиничном номере я долго не решалась расстелить кровать, заказала ужин по телефону и щелкала пультом телевизора, как люди в командировке коротают время до сна. Я набрала ванну, вылила все мыло из дозатора в воду и читала бумажную книгу, стараясь не оставлять мокрых следов на бумаге. Через десять страниц я бросила ее на пол и погрузилась в воду так, чтобы на поверхности оставались только глаза и нос. Вода грела меня, как объятья несуществующего любимого человека, как утроба матери.

Шоссе за окном съедала вьюга. Она выплевывала машины на зеленый сигнал светофора. В Москве ночь всегда светлая – то сиреневая, то бледно-красная. Эта ночь была белой, и все, что не успело спастись, покрылось белой коркой. Я нырнула под теплое хрустящее одеяло, какое бывает только в гостинице.

И ночь стала черной.

* * *

москва это аптеки интим ломбард пятерочка стойте ждите предъявите чулки кроссовки итальянская обувь уважаемые пассажиры держитесь за поручни уважаемые пассажиры просто держитесь бытовая техника услуги телефоны связь круглосуточно метро правда в час закрывается асоциальные элементы социальные маршруты делай культуру делай вещи делай деньги тайком поделывай искусство переведи на сбер можно два пива один кофе один чай я мы здесь не ходим табак аптека лужа памятники архитектуры бульварные кольца посольства вы держитесь за поручни девушка покажите пропуск покажите паспорт паспорт покажите пожалуйста яблоки из рязанской области платки пуховые шерстяные носки алтайский мед крапивный ремонт натяжные потолки аварийные службы микрозаймы кредиты оплата картой вам пакет нужен я мы здесь ходим и будем ходить три книги по цене четырех итоги недели месяца века готовые супы котлеты салаты иду шагаю по москве и я пройти еще смогу а вдруг нет ну раз нет то убер возьму

* * *

Первые три дня мне казалось, что я приехала в Россию на машине времени. В повседневной жизни ничего не изменилось, как будто бы ковид существовал только в новостных заголовках. Это не чудовище, отгрызающее головы у прохожих на улице. Это не слизь, капающая с потолка в ресторане. Если ковида не видно, может быть, его и нет, а значит, может быть, и нас это не коснется? Пока я была в Берлине, меня это в Москве привлекало, а когда я оказалась здесь, это стало меня пугать.

Ограничения остались только на бумаге. Цифры заболевших ни о чем не говорили – просто символы, не сообщающие ничего, что можно было бы себе представить. Три самолета, один подъезд жилого дома, целый квартал. У цифр нет имени, фамилии и родственников. Все как будто бы привыкли к ковиду как к еще одной назойливой трудности, которую можно обхитрить или обойти, как какой-нибудь нелепый закон. Да, ковид опасен и коснулся чьих-то друзей и близких, но это не повод останавливать жизнь. Ничего не повод останавливать жизнь.

Когда я впервые за полтора года очутилась в вагоне метро, мне казалось, что каждый пассажир насквозь болен ковидом, что им всем место в отделении реанимации. Даже в масках они кашляли откуда-то из глубины бронхов, хлюпали носом и чихали, не прикрывая рот рукой. Конечно, с ними все, наверное, было в порядке.

Чего нельзя было сказать обо мне.

* * *

Как только я закончила первый курс, я решила, что в Москве мне делать нечего и что я поеду в Петербург на все лето. Я влюбилась в очередного персонажа из круга дальних питерских знакомых и планировала потратить лето не на яркий и короткий роман, а на работу в кофейне и полевое исследование себя.

Влюбленность подсвечивает лучшее и обнажает худшее. Гормоны, радость, взрыв, весь мир освещается огромным прожектором. Под ним я каждый раз стояла без кожи перед своими персонажами, хватаясь за любую возможность что-то почувствовать.

Я объявила маме о своем переезде, но она даже не постаралась сдержать улыбку.

«И что ты собираешься там делать?»

«Работать в кафе».

«В Москве тесно, да?»

«Мне просто хочется чего-то нового», – ответила я, как будто уже стесняясь своего плана.

«Это у вас семейное, – сказала она. – И нет, ты остаешься».

* * *

С тех пор я приезжала туда только к друзьям – у них всегда находились для меня раскладушка или диван. В этот раз моя московская подруга Полина и я решили, что будем сами по себе, и сняли номер в гостинице.

Как только самолет коснулся посадочной полосы в Пулково, я получила сообщение от Миши.

«Сегодня ночью прошел первый ливень. С приездом».

Мы договорились о встрече через несколько часов.

«Давай пойдем друг другу навстречу по Маяковского, но не сверяясь с телефонами. Как в детстве».

Перед выходом я постаралась убедить себя, что это не свидание. Сердце ухало при ходьбе и стало не отдельным органом, а жидкостью, расплескивающейся по телу с каждым шагом.

Это просто встреча двух людей, которые просто успели сблизиться.

Помнишь, бабушка говорила, что другим врать нехорошо, а себе еще хуже?

Издалека я заметила его первой – высокий, в грубых ботинках, взъерошенные волосы, – и махнула ему рукой. Он ускорил шаг. Мы беззвучно поздоровались, сдержанно обнялись, а потом каждый из нас сжал друг друга крепче.

Мы ходили по городу и не могли наговориться. Об общих знакомых – где они теперь, может быть, кто-то тут еще остался; о Берлине, где я не находила себе места; о Петербурге, где Миша, наоборот, свое место обрел; о том, что происходит с местами, где мы выросли, – он