Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

– Артём, ты чё?

– Да вот же, ну блядь… – он не договорил, только дёрнул головой в сторону сложенного, как карточный домик, здания, навострив уши.

– Бать, я здесь! Сейчас!

Серёжа попытался схватить его за плечо, но Артём успел перестроиться, выскользнуть. Годы отцовских тренировок дали о себе знать. Он побежал через улицу, попеременно зовя отца то по имени, то по позывному. На полпути он обо что-то зацепился, сложился пополам, тут же вскочил снова и продолжил бежать. Секунд за пятнадцать он добежал до другой стороны улицы и скрылся за стеной с пустыми окнами-глазницами.

Серёжа силился понять, что происходит, но суть происходящего утекала от него. Из-за стены раздался грохот, как будто кто-то пытался перевернуть груду камней, во все стороны полетела рыжая кирпичная пыль.

– Бать, сейчас! Бать… – начал было Артём, и в мгновение и стена, и всё находящееся за ней исчезли в яркой вспышке.

xxvii

Казалось, из живого в городе остались только одичавшие кошки. Они в мгновение обступили меня со всех сторон и начали жалобно мяукать. Силуэты людей окрасились в багрянец и пурпур, утратили вещественность, как будто слились с непристойным пейзажем. В вышедшем из-за туч солнце вдруг блеснули золочёные купола церкви.

Наверное, меня окликали, просили вернуться назад. Я просто начал идти и шёл, шёл, казалось, бесконечно долго. Ноги проваливались в ватную земляную крошку, глаза закрылись сами собой. Я чувствовал, как руки против моего желания раскачиваются на плечевой оси из стороны в сторону в такт движению ног. Мне срочно нужно было куда-то уйти, убежать, куда-то подальше отсюда, подальше от места, где я только что потерял друга, возможно, одного из последних моих друзей.

Говорят, что ужасно, когда родители переживают своих детей. Не менее ужасно, когда друзья переживают друзей. Когда лишаешься человека навечно, возникает чувство, как будто из тебя заживо вырезают кусок плоти. У Шейлока так вырезали фунт плоти, но тот хотя бы это заслужил. Чем это заслужил я?

Не бывает глупых смертей. Смерть по определению заслуживает высочайшего места в пантеоне людских страданий. На неё можно смотреть по-разному: кто-то видит величайшую трагедию, другие – закономерный конец человеческого существования, кто-то вообще считает, что само существование смерти придаёт абсолютное значение жизни. Я уже не знаю, какая из этих философских идей должна быть права. О смерти легко рассуждать, пока она не касается тебя самого, пока она абстрактной идеей маячит где-то на горизонте. Это где-то там, не про меня. Это про других. Со мной такого случиться не может. Но рано или поздно смерть доходит до всех. Обычно скорее поздно, чем рано.

Дети хоронят родителей, внуки хоронят бабушек и дедушек. Соприкосновение со смертью близкого человека, родного тебе по крови, всё-таки по-другому накладывает отпечаток на сознание. Для нас привычнее воспринимать таких людей как, как бы цинично это ни звучало, но как людей, одновременно очерченных бессмертием и обречённых на смерть. В нашем сознании достаточно уютно соседствуют эти две мысли, совершенно друг другу не противореча. В каком бы количестве боли и слёз ни были утоплены смерти близких, они воспринимаются в той или иной степени закономерно.

Смерть преображает свой вид в зависимости от того, насколько близко к нам она случается. Смерти случайных людей, какими бы они ни были трагичными, слабо трогают наши сердца, какими бы эмпатичными или чувствительными мы себя ни считали. Какое нам дело до смерти того, чью жизнь мы не смогли засвидетельствовать? Это иногда выливается в очередные проявления современного нам жестокосердия. Подумайте сами, насколько часто вы слышали фразу «глупая смерть»? Или о награждении кого-нибудь «премией Дарвина»? Имеет ли смерть вообще право быть глупой? Чем дальше мы отдаляемся от смерти, тем дальше уходим от собственной человеческой сути.

Отдельной категорией нужно отметить тех людей, с чьими жизнями мы успели соприкоснуться, но для нас они не стали чем-то большим, чем эпизодическими персонажами в плоховато скроенном сериале. Их смерти обладают почти магическим влиянием, практически очарованием, но причиной этому можно назвать только то, насколько для нас разнесены во времени их жизнь и их смерть.

Помнишь Олю из параллельного класса? Оля любила лошадей, ходила с тобой в кружок рукоделия. Она ещё какую-то глупую открытку Саньке подарила на День святого Валентина, который нам вообще-то запрещали праздновать и учителя, и родители. У Оли неделю назад встало сердце, когда она рухнула на диван после работы. Сын подумал, что она просто устала и уснула. Мы всё равно будем видеть это как смерть той самой веснушчатой, вдруг выросшей на полметра в высоту за лето девочки Оли, а не какой-нибудь Ольги Витальевны, главы отдела кадров, с двумя детьми и маячащим на горизонте разводом.

И всё же самым страшным есть и будет смерть тех, кто провёл с нами достаточно времени рядом, чаще всего тех, от кого мы мало отличаемся по возрасту. Так уж получилось, что жизнь свою мы стараемся видеть только в самых положительных тонах. Сколько бы нам ни было, всё самое лучшее только впереди. Счастье, как говорится, не за горами. Оно – за терриконами. Поэтому смерти наших одногодок мы воспринимаем как ракету, сгорающую на входе в верхние слои атмосферы. Самое интересное-то только впереди, а ты уже почему-то решил нас всех оставить. Глупая смерть? Не знаю. В голове всегда звучат строки лорда Маколея на этот счёт:

Then out spake brave Horatius,

The Captain of the gate:

«To every man upon this earth

Death cometh soon or late.

And how can man die better

Than facing fearful odds,

For the ashes of his fathers,

And the temples of his Gods.

And for the tender mother

Who dandled him to rest,

And for the wife who nurses

His baby at her breast,

And for the holy maidens

Who feed the eternal flame,

To save them from false Sextus

That wrought the deed of shame?»[8]

Смерть – ключевой кирпичик грамматики жизни. Мы тоже стараемся не говорить о живых в прошедшем времени. Слова материальны, и это плохая примета – наскоро переводить людей в прошедшее время. В английском языке прошедшее время зарезервировано только для людей, окончательно и бесповоротно покинувших наш мир. Для покинувших только наши жизни будет отдельное время – настоящее совершённое. Он что-то сделал, оставил на моей душе какой-то след, но он есть, он всё ещё здесь. Его уже нет – прошедшее простое. Совсем