Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

почти наглухо заколоченных или заложенных мешками окон притаились шестеро других, с оружием наизготовку. Лица у них не выражали ничего, кроме отработанной решимости и сдержанного спокойствия. Рыхлый мужчина повернул голову и указал пальцем в дверной проём:

– Там метров тридцать. Бежать только зигзагами, рваными, чтобы не выцепили.

Дима кивнул, притворившись, что понял. Одно дело – когда тебе что-то объясняют, совсем другое, когда приходится по-настоящему что-то делать. Воистину, в критической ситуации ты падаешь до уровня своей подготовки. Дима начал молиться про себя – уже не о спасении, а о том, чтобы не подвели ноги.

– Готов?

Дима пригнулся наготове у дверного проёма. Помедлив секунду, он кивнул головой. Как заведённые, бойцы по команде перескочили в другие положения и с точностью хорошо слаженного механизма начали работать. Две секунды отстрелялась короткими очередями одна тройка, за ней другая, после – третья. Заминки в несколько секунд на перезарядку компенсировались уплотнением огня с другой стороны. Они молчали, изредка переговариваясь отрывочными односложными предупреждениями.

Дима выскочил наружу. Резкий серо-белый свет ударил по глазам. Мышление сконцентрировалось в настоящем моменте, он старался не продумывать свои действия дальше, чем на несколько секунд. Проблема любого плана, даже самого идеального – он по умолчанию не подразумевает никакого отклонения. В два растянутых шага он проскочил три метра. Неумело закреплённый бронежилет подскочил и тяжело хлопнул его по плечам.

Разворот в сторону, ещё три метра. Под ногами проскальзывает мелкая галька каменных осколков. Пули металлическим дождём стучат по стене соседнего дома. В ушах отдаётся железистый стук работы автоматики. Ещё три растянутых длинных шага. Время становится вязким, как олифа.

С другой стороны раздаётся приглушённый крик откуда-то сверху. Несколько пуль неаккуратно ложатся почти под ногами. Облачка раскрошенного серого бетона поднимаются, оставляя за собой ложбинки глубиной в палец. Снова разворот в сторону.

Дима подгибает голову. Зудящий свист раздаётся прямо над незакрытой шеей. Инстинктивно он закрывает голову руками, но продолжает бежать. Остановиться – значит умереть. Не как Шарапа, а по-настоящему, навсегда. Четыре метра, разворот. Инерция выталкивает его в другую сторону, бронежилет больно ударяет по рёбрам. Согнув ноги, Дима с силой разгибает их и отталкивается вперёд. В голове нет мыслей, вся его реальность заканчивается на том, что он видит перед собой. С силой он бежит вперёд. Лёгкие наполняются тяжёлым воздухом. Ещё семь метров.

Долго так продолжать он не может. И делает разворот, ещё два метра, ещё разворот, и одним махом проскакивает остаток пути. Пули замирают в паре метров от него, когда он приближается к дверному проёму.

Металлическая дверь подъезда лежит рядом, сдёрнутая с петель взрывной волной. На ней гусиной кожей отмечены следы от выстрелов. Справа – уходящая ввысь бетонная конструкция лестницы, кое-где обвалившаяся и потерявшая структурную целостность. Справа – незакрытая дверь в подвал. Дима снова подпрыгивает и проваливается в темноту.

Дима вынул из подсумка на груди фонарик. В темноте не видно ни зги, только беспроглядная чернильная чернота. Воздух наполнен едким серным запахом сырости вперемешку с повисшей в нём бетонной взвесью. Он закрыл себе нос и рот рукой, а другой нащупал на фонарике кнопку. Луч света вырезал в темноте отдельные объекты – старые фанерные шкафы, наспех прибитые полки, забитые стеклянными банками по три литра (пустыми и не очень).

Облупленная краска на стенах почти полностью осыпалась, обнажая ядовито-серые внутренности дома. По подвалу бегут шорохи и перешёптывания, отраженные стенами. Здесь они звучат намного громче, чем стрельба снаружи. Высвечивая себе путь, Дима наконец-то обнаружил несколько съёжившихся в углу крохотных, дрожащих тел.

– Наши, свои!.. – шёпотом закричал Дима.

Тела в ответ только сильнее прижались друг к другу. В ослепительном свете фонаря поигрывали несколько измождённых лиц. Скорее детских, чем подростковых, чумазых, с испуганным глазами, сконцентрированными на Диме.

– Я не обижу, не обижу… Пойдёмте со мной, – сказал он и протянул руку в миролюбивом жесте.

Из груды поднялся один из детей и подозрительно посмотрел на Диму. Тот ещё вытянул руку поближе. Малец отпрянул от неё, снова покосился.

– Наши? – в его голове позвякивало недоверие.

– Наши. Я вас выведу, – внезапно нашёл в своём голосе уверенность Дима. Группка высыпалась из подвала и подошла к дверному проёму. На другой стороне Дима увидел в одном из окон пару внимательно наблюдавших за ним глаз. Он не нашёл ничего лучше, чем помахать им. Повернувшись к детям, он сказал:

– Сейчас я дам команду и побегу, а вы – бегите за мной. Главное, ничего не бойтесь, – в своём голосе с удивлением для себя он обнаружил давно забытые им учительские нотки. Ребята попрятались за его спину и выглядывали из-за неё, щурясь от яркого, непривычного света.

Дима набрал полные лёгкие воздуха и закричал:

– Да-вай!!!

Из дома напротив раздалось несколько глухих толчков. Сквозь отверстия в забитых окнах вылетело несколько маленьких железных банок, парочка легла на протяжённости предстоявшего пути, несколько с жестяным звоном ударились об стену дома и приземлились возле уроненной двери. Через секунду они зашипели и из них повалил едкий, густой и серый дым.

Дима ринулся вперёд и услышал, как за ним зашлёпали несколько пар полубосых ног.

Весь промежуток между домами заволокло дымом. Тут же, как по команде, сверху посыпался свинцовый град, застучала земля. Дима старался не слышать всего этого. Ближайшего ребёнка он схватил за руку, увидел, как тот потащил за собой вереницу остальных. Дым резал глаза и набивался в грудь, Дима громко откашливался. На путь обратно ушло не больше пяти секунд.

Завидев детей, бойцы рассыпались у дверного проёма и принялись подхватывать их, затаскивая внутрь. Самого старшего Дима подхватил под мышки и передал парню с красным рюкзаком. Дима снова подогнул ноги, готовясь запрыгнуть в дом, как его ногу прорезала резкая боль.

Непроизвольный крик вырвался из горла. Рыхлый мужчина принял весь его вес на себя, обхватив на уровне пояса, и затащил его в помещение.

Уложив Диму на землю, он принялся стаскивать с того броню. Боль жгла всю левую сторону тела, от копчика до щиколотки. Дима чувствовал, как брючина пропитывается влагой. Нога была совершенно недвижимой. Мужчина перевернул его на бок и принялся проводить манипуляции с ногой. С ловкостью портного он орудовал тупоносыми ножницами, рассекая материю штанины. Холодный металл проехался по ягодице.

В том повальном бреду, в бреду разгорячённой раненой крови Диме вдруг почудилось, что щёку его обдувает тёплый эллинский ветер, что через на три четверти заколоченные и заваленные окна в комнату врывается свет, ярчайший, почти божественный свет, благодатное золото его разливается по стенам, заливая всех присутствующих.

Зеленистая военная форма обернулась златоиграющими коваными доспехами, выделанными искусными кузнецами в тон точёных пекторалов мышц. Пернатоголовые шлемоносные кудри бойцов гордо вздыбились, воздёрнутые к небу. И величайший из