Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

За спиной у меня материализуется Серёжа и заученным уже наизусть рассказом обрисовывает ситуацию.

– Лекарства? Это хорошо, да, – отрешённо реагирует парень.

У него потерянное перепачканное лицо и живые глаза, гуляющие где-то не здесь. Руки он держит полусогнутыми в локтях, ладони с растопыренными пальцами вытянуты подушечками кверху. На руках у него замызганные бурым перчатки.

– Туда, у стены поставьте. Я закончу и посмотрю.

Он возвращается к одному из мужчин, лежащих на брезентах, вытирает сгибом локтя пот. Нижняя губа прикушена в сосредоточении. Мужчина издаёт негромкий хрип. Несколько минут он возится, потом со съёжившимся лицом склоняется к лицу пациента. Хрип прекратился. Его ухо повёрнуто ко рту мужчины. Несколько секунд он слушает. Опускается на корточки рядом с ним. Со скрипучим звуком стягивает с себя перчатки. Я чувствую, как каучуковый запах перебивает всё остальное. Перчатки растянуто шлёпаются об пол. Голой рукой он проводит ладонью по векам, закрывая их.

– Как-то вы совсем быстро с ним сдались, – укоризненно подмечает Серёжа, потом переводит взгляд на мужчину. На надорванном рукаве он замечает у того обрывки жёлтого скотча.

– Какого?.. – лицо Серёжи раздувается, как воздушный шар. Даже в этом свете видно, как глаза наливаются кровью. Он стискивает кулаки.

– Пленные это. Были, – отмахивается парень и закуривает. – Я сам был против, но отец настоял. Сказал, что мы должны быть лучше зверей. А я считаю, что нечего на них переводить медицину, которая могла бы пойти нашим ребятам. Спасибо ещё раз огромное. Обезбол есть какой-нибудь? У нас совсем сейчас с ним беда, – Серёжа отрывисто кивает, всё ещё пытаясь собрать у себя в голове полную картину происходящего. Артём равнодушно стоит у стены.

– Все мы люди. А этих пусть лучше по закону судят, – из другого конца помещения появляется мужчина с окрашенной годами чёрно-серебристой бородой.

– Не досудят уже. Суд у них теперь только Божий, – парень заметно раздражается.

Это, значит, отец. И сын. В одном подразделении, в одном госпитале. Воистину, нет ни одного дома… У отца тяжёлая поступь, на одну из ног он наступает с усилием, что принимается стоически – на лице не вздрагивает ни одной морщинки. Из-под стены вскакивает мужичок лет тридцати с лейтенантскими погонами. Он перекошен беспокойством.

– Ну что там?! – нетерпеливо выбрасывает он отцу. Тот потупливает взгляд в пол.

– За старшего теперь будешь, Семён.

Семён прикладывает сложенные ладони к лицу и начинает остервенело его тереть. Пережатые ноздри со свистом втягивают в себя тяжёлый воздух. Убрав руки, он коротко выдыхает.

– Так точно, – и отточенным движением разворачивается к выходу. Здесь на скорбь времени нет. Развернувшись, он натыкается на Артёма. Оба замирают.

– Тёмка, Боже… Тебя-то сюда какими судьбами занесло?

– …Борис Саныч? – лицо Артёма гротескно перекашивает. Он отводит взгляд в сторону, туда, откуда пришёл бородатый врач. Возвращает его обратно. Мужичок берёт его за плечи, с силой притягивает к себе, упирает лицо ему в грудь. Никогда не слышал, чтобы мужчины так громко плакали.

Приторно-сладкий запах сгущается, воздух превращается в подобие киселя. Чувствую, как начинают неметь ноги. Артём отталкивает мужчину и устремляется вглубь помещения. Шаги шумно шлёпают по земле. Когда они прекращаются, наступает секундная пауза. А за ней – звенящий крик.

глава двадцать вторая

– Вам броня нужна какая-то, ребят? – почти заботливо предложил парень-медик. Непонятно было, чего в его словах было больше – искреннего беспокойства или подспудного желания избавить себя от дальнейшей работы. Было видно, что ему её и так хватает.

Ребята не стали отказываться.

Артём уверенно попросил бронежилет своего отца. Тот пришёлся почти впору, ничего практически не пришлось подтягивать. Артёма не смутило расползшееся на правом боку бурое пятно, заволакивающее пиксельный камуфляж. Ему сказали, что это плохая примета. Он только отмахнулся. Серёжа незлобиво бросил ему: «Ну, что, наша или не наша война?». Артём кивнул в ответ.

– Вы куда хоть двигаетесь?

Все вопросительно посмотрели на Шарапу.

– На улицу Коммунаров, вроде как.

Парень задумчиво почесал подбородок, нахмурился. Подозвал к себе Бориса Александровича.

– Саныч, проведёшь? Тут недалеко, вроде.

– Недалеко-то недалеко, только там не пройдёшь. Там пятьдесят шестая упёрлась, максимум могу довести до них.

Разбитый город гремел и позвякивал хвостом, как гремучая змея. Он напоминал разбросанные по полу кучки однообразного серого Lego. Как будто ребёнок устал с ними играть и решил оставить, как было. Воздух, тяжёлый и спёртый, давил на лёгкие. То и дело приходилось прикрывать рот и нос рукой, чтобы хоть как-то дышать.

Звуки войны перемешались в единую какофонию. Металлический лязг гусениц и рёв моторов, входы, выходы, барабанная дробь, пулемётное крещендо. Вокруг сновали, как будто погружённые в известные только им задачи, бойцы, двойками, тройками, группками. В покинутый только что госпиталь стаскивали стонущих раненых. Тех, кого не успели донести, старались поуважительнее расположить у входа. Непрекращающееся движение, бесконечный кровавый хоровод.

До пятьдесят шестой было метров двести, но до неё с таким же успехом могло быть и двести километров. По прямой идти было нельзя – слишком открытое пространство, нужно было перебежать через дорогу, а небо всё ещё стрекотало лопастями дронов.

Саныч вёл окольными путями – то забегая вперёд, то уводя назад на добрый десяток метров. Несколько раз они замирали у обрушившихся каменных насыпей, когда он начинал слышать только ему различимый насекомый свист миномёта. Кое-где ложилось совсем близко, тогда сноп пыли поднимался в воздух, а всё тело было готово разорваться от нестравленного напряжения. Артём, скрюченный пополам, полубежал по разворошённой земле. Серёжа шел, чуть опустив голову, придерживая каску одной рукой. Дима вёл Шарапу почти под руки. Тот чувствовал, как с каждым прилётом внутри начинают бултыхаться остаточные внутренности. Наконец, Саныч привёл их к самому узкому участку дороги и принялся инструктировать.

– Бежать по одному. На одного тратиться бессмысленно, а вот по группе могут начать бить. Я пойду первый, как добегу, крикну, чтобы бежал следующий, – всё это он проговаривал на повышенных тонах, пытаясь перекричать лязгающую токкату-фугу.

Раздались два выхода. Дождавшись первого прилёта, Саныч ринулся через дорогу.

На полпути все услышали, вернее, увидели, как метрах в тридцати лёг снаряд. Пылевое облако заволокло дорогу. Нога Саныча подломилась, и он рухнул на землю. Артём выругался криком, подскочил и побежал ему на помощь. Казалось, что он на мгновение стал невесомым, настолько быстро он подлетел. Через секунду он скрылся в пыли. Все остальные кинулись за ним.

С приливом адреналина Дима почувствовал, как грузный Шарапа теряет вес. Рывком он оттолкнул свой вес, сложенный с весом Шарапы, от земли. Изо рта вырвался оборванный крик. Ноги Шарапы почти волочились по земле.

По пути Артём умудрился подхватить Саныча под руку и тот, подпрыгивая на