Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

одной ноге, побежал вместе с ним. Когда все оказались на другой стороне, Артём принялся осматривать раненого. Кривясь от боли, Саныч отстегнул от бедра подсумок и обезумевшими глазами посмотрел на ногу. Ткань была цела.

Артём выдернул из руки подсумок и увидел, что тот рассечён надвое. Рваный кусок металла воткнулся в перемотанный изолентой магазин.

– Вот, сука, повезло, а, – сказал Саныч и снова взвыл от боли. Хоть и не пробило, но ощущения не из самых приятных. Он приподнялся и, ковыляя, повёл ребят в штаб.

Молодой парень сдвинул с лица маску, обнажая непримечательное лицо. Такого на улице встретишь – не запомнишь, пусть он раз десять мимо тебя пройдёт. На нём был вытертый жёлто-зелёный камуфляж в продолговатых пятнах, который отделял его от большинства присутствующих. Почётным атрибутом на спине висел ярко-красный рюкзак, увешанный верёвочками и ремешками малопонятного назначения. Озабоченно озираясь по сторонам, он рычал в рацию:

– Отставить, бля! Никакой стрельбы по дому, там ещё мирняк есть! Полчаса дайте, всех вытащим – тогда начинайте! – с этими словами он отставил рацию и смерил взглядом новоприбывших. Саныч тут же начал хлопотать за гостей. Разрозненными фразами он описывал ситуацию. Парень с рюкзаком деловито обхаживал подчинённых, внимательно проверяя каждого на предмет ранений и правильной экипировки. Одним ухом он выслушивал Саныча.

– Проход дадим, но сначала нужно с соседним домом разобраться. Там на трёх этажах стрелки, два или три пулемёта, так что хуй пройдёшь, – чеканил он, поправляя разболтавшуюся лямку бронежилета у одного из бойцов. – Его утюжить через двадцать минут начнут, а там мирняк в подвале сидит. Мы без них не начнём.

– Мы вытащим, – вклинился Артём. Взгляд у него был бешеный и серьёзный.

Парень строго оценил его, потом выдал вердикт.

– Не вытащите. Ты больно здоровый, отличная цель. А вот этот, – он указал на Диму, – может попробовать. Но учтите, это почти гарантированная смерть.

Дима сглотнул слюну. По телу начала расползаться крупная, осколочная дрожь.

– Не бойся, я это… Я подскажу, – устало прошептал Шарапа.

Дима уложил друга на неровный от покрошенного бетона пол. Тот подполз поближе к стене, приподнялся на руках и опёрся об неё спиной.

– Они ж разговаривают… Там много их во дворе лежит. И наши, и их…

xxiii

Они голосят без умолку. На меня им, кажется, совершенно наплевать. Они должны чуять, что я здесь, но они всё равно не прекращают переругиваться между собой. Голоса у них звонкие, как у пионеров на майской демонстрации.

– Да ты ж, сволочь, в спину мне выстрелил! Кто так делает? Это не по чести! – обиженно звучит молодой голос.

– Тут вiйна, тут вашей «чести» нема, – равнодушно отвечает другой, сиплый, как будто с перепоя. На каждом слове он как будто делает вдох, и я чувствую, как воздух со свистом проникает в крохотное отверстие в правом лёгком.

– Это для вас чести нет, твари, – вступает в конфликт другой голос, гулкий и грудной, как игра на варгане.

– Мих, а меня кто срезал, ты видел? – возвращается молодой голос.

– Видел, видел. Третье окно справа, седьмой этаж. Они там мешками обложились, а из-за мешков дуло торчит. Оттуда, по-моему, вспышка была.

Я уже не чувствую своего одеревеневшего тела. Всё оно, чем бы оно ни было, на данный момент превратилось в почти бесполезный мышечно-костный придаток к моей бессмертной душе. Хочется верить, по крайней мере, что она бессмертная. Каждый шаг даётся с трудом. Ног и рук я уже почти не чувствую, они как будто превратились в законсервированные музейные препараты, размеренно плавающие в мутно-зелёном соку. Внутри всё ещё теплится надежда, что я успею вернуться.

С усилием разжимаю скованные челюсти и немыми губами произношу:

– Мужики, не в службу, а в дружбу. Там в подвале люди сидят, нам их вытащить надо.

– Ты куда полез, дурак? За собой их потащить хочешь? – пытается урезонить меня варганный бас.

– Я-то не хочу, но мы их так не бросим. У нас-то с вами вроде отличная беседа получается, – я выдавливаю из себя смешок.

Артём недобро косится на меня, но потом переводит взгляд.

– Четверо в подвале остались, пацанята совсем. Юркие, как кролики. Тебе повезло, что там стариков нет.

Стараюсь не обращать внимания на последнюю фразу и не вдумываться в то, что бы она могла значить. На фоне звучит разрозненный хор голосов, каждый на свой лад пытается что-то рассказать, но большинство просто переругиваются. Все пытаются донести своим ещё живым товарищам, чем-то, может, помочь и не привести их в эту заунывную загробную компанию.

– Хлопчак, а хлопчак, – окликает меня до того не знакомый голос.

Ноты гласных как-то по-особенному перекатываются в нём, это выдаёт другой язык, в котором он был воспитан. Совсем другой язык. Я могу вычленить в нём какие-то слова, ещё знакомые по школьным урокам из детства.

– Там, на дев’ятому поверсі – шестеро наших. Зовсім юні ще, дурні скажені. Дайте їм йти. Радіочастота – один, чотири, сім, три, два..

Пытаюсь нащупать в голове слова, чтобы ему ответить. Заслуживают ли те, кто запер в подвале несколько человек и теперь использует их как живой щит, право на спасение? В каких моральных координатах нужно находиться, чтобы найти для себя ответ на этот вопрос? Непрекращающийся автоматный рокот отвлекает меня.

Зашоренный собственными размышлениями, я не замечаю, как Дима подрывается с места и убегает. Я пытаюсь что-то крикнуть ему вслед, но из горла доносится только клокочущий звук немеющей гортани.

В горле опять напирает: дышать сложно, смотреть тоже не выходит – как будто в глотку и глаза насыпали щебня, и он мелкой крошкой режет каждую точку моих слизистых. Мозг в голове бьётся о стенки, пытается найти себе место. Разумное, доброе и вечное просто не может состыковать свою внутреннюю картину мировосприятия с тем, что происходит снаружи. Вокруг носятся люди, раскрывают и кричат беззубыми ртами, а звука нет – как рыбы под водой. И я рыба. Тоже рыба.

Рыба не понимает, что находится в воде, это видно только человеку. Понять, где и что я, можно только со стороны. Звон, звон, звон – не колокольный, нет, вечный и истошный, как будто меня внутрь этого колокола и засунули, и свист – ВЖУ-У-УХ – снова крики, снова молчаливые крики, и все опять засуетятся, разбегутся.

Поднимаю глаза – стена трещит и крошится, как французская мадленка, засыпая бегающие фигуры рыжими осколками кирпича. Почему я не услышал грохота?

глава двадцать четвёртая

– Смотри, я сейчас крикну, мы по ним начнём класть, а ты побежишь, – начал инструктировать Диму рыхлый низенький мужчина, закутанный в броню.

За его спиной он видел, как у нескольких