Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

в металле тепло распространяется по всему салону. Дима откашливается и закрывает рот рукой, чтобы не втягивать в себя раскалившийся воздух. Звучный двойной постук по внешней обшивке сигнализирует, что нам пора тоже выходить. Мотор трижды отстукивает и глохнет.

Чиж поворачивает голову в глубину салона и спрашивает:

– Мужики, у вас вода в грузе есть?

– Да, пара ящиков должна быть, – добровольчески вызывается Серёжа.

– Так давайте вынесем, хоть сколько-нибудь. Людям хоть как-то помочь надо.

Дима наклоняется ко мне:

– Ты как? Сможешь помочь, или уже лучше не трогать?

Я отворачиваюсь и пытаюсь спрятаться от его взгляда. Тяжело повисать бесполезным придатком, особенно в такой ситуации. Но, боюсь, если попытаюсь взяться за ящик, то меня самого сложит пополам так, что обратно уже не поднимешь.

– Я подышу просто, – выдавливаю я из себя.

Колонна растянулась по меньшей мере на несколько сотен метров. Двери во всех машинах распахнуты настежь, кое-где нависают раскрытые багажники, чтобы создать хоть какую-то фиктивную тень для людей. Постоянные разговоры звучат, как птичья перекличка, можно различить отдельные звуки, очень редко слова, но ничто не выстраивается в стройный предложенческий смысл.

Промеж мирных снуют военные, пытаются предложить помощь, кто чем. Грань тут как будто стирается между ними всеми, все застряли здесь вместе. Кто-то стянул с себя маску, другой – снял шлем, и он телепается за ремешок у него на руке, как варежки с резинкой на старых детских пуховиках. Видно, что они пытаются хоть как-то сгладить ситуацию.

Чиж отыскивает какие-то знакомые лица, пытается выведать у них обстановку. Причина остановки колонны до сих пор остаётся туманной: то ли опять документальные неурядицы, то ли колонна выехала раньше положенного приказа, и её не хотят пропускать вперёд. Солдаты выказывают не меньше неудовольствия, чем мирные. Кто-то поит ребёнка лет трёх водой из жестяной фляжки. Кто-то с уставшим лицом и всё ещё сияющей улыбкой катает другого ребёнка на плечах. Вокруг одного солдата сгорбились несколько пацанов лет пятнадцати, солдат присел на колени, разбирает на земле автомат и подробно объясняет его устройство.

Инстинктивно пытаюсь выйти туда, где меньше всего людей. Метрах в семидесяти стоит старая, побитая автобусная остановка. Бывают такие, советского образца, являющие собой торжество разума над природой, архитектурного гения над бытовой банальностью. Эта – не из таких, обычный бетонный короб с тремя стенами и крышей, выкрашенный сначала в одни два цвета, а потом наскоро перекрашенный в совершенно новые три. На остановке сидит, уперев ноги в тяжёлую сумку, одинокий старичок. Утягиваю за собой две бутылки воды и иду к нему.

В шелесте ветра я могу различить, как он что-то бормочет себе под нос, не как безумец, нет, но как человек, абсолютно сосредоточенный на своём единственном, сингулярном занятии, которое заменяет ему весь остальной мир. Подойдя поближе, я понимаю, что старичок читает.

Я откашливаюсь, чтобы привлечь его внимание. Выходит больше похоже не на кашель, а на какой-то булькающий всплеск. Старик не обращает внимания. Подсаживаюсь к нему сбоку и протягиваю бутылку воды. Тот отрывается от книги, лицо его начинает сиять. Он рассыпается в благодарностях:

– О, спасибо вам огромное!

У него доброе лицо с вычищенной седой бородкой, глубоко посаженными глазами и прямым носом – что-то среднее между Санта Клаусом и недобитым белогвардейцем.

– Вас-то какими судьбами сюда занесло? Откуда едете?

Он отхлёбывает воды и с благодарным лицом отвечает мне:

– Кто ты? Откуда ты? Кто твои родители? – я проскальзываю взглядом по книге, которую он читает, и вижу знакомое деление на отдельные стихи и на квинтеты. – Дело не в том, откуда я еду, а в том, куда я еду.

– А вы разве не из этой колонны?

– Ох, нет, что ты. Я жду своего корабля. Он должен донести меня дальше, далеко-далеко, – где-то здесь он понимает, что даже я начинаю немного недоумевать от его манеры повествования. – Я, наверное, не так выразился. Я преподаю литературу, в основном зарубежную, но отечественной тоже занимаюсь. Когда я услышал, что здесь происходит, так сразу сел на автобус и поехал сюда. Признаюсь, заняло это довольно много времени. Но скоро здесь наступит мир – не всеобщий, конечно, но хотя бы на небольшом участке пространства. И здесь понадобятся учителя. Ведь всё это, всё-всё это происходящее отчего? Оттого, что людям не хватило образования. И людям не хватило чтения правильных книг… – голос его печально поскрипывает, и он прикрывает глаза.

– Все люди раньше были детьми, только они об этом забыли, верно? – в его глаза снова проскакивает искорка.

– Верно, абсолютно верно. А вы какими судьбами? Мы же с вами держим путь в одно и то же место, как я могу понять.

– Тоже абсолютно верно. Думаю, ты меня тоже поймёшь. Я еду домой.

Он вскидывает руки вверх и театрально произносит:

– Бедный Евмей-свинопас! Так значит, уж малым ребёнком начал скитаться вдали от родителей ты и отчизны! – я посмеиваюсь в ответ. Эта переброска книжными цитатами похожа на шпионский обмен тайными кодами.

– Знаете, я эту книгу впервые прочитал, когда мне было шесть лет, – доверительным тоном продолжил он. – И как-то так получилось, что она меня сопровождала во всех моих путешествиях. А я, уж знаете, много где был – не меньше пятидесяти областей объехал, и это только в России. А там уж знаете, и Казахстан ещё, и Грузия, и Приднестровье… – он мечтательно прикрывает глаза.

– И везде в качестве учителя?

– А ты как думаешь? Учитель, по-твоему, самая беззащитная профессия? Учитель сродни солдату – он покидает свой пост только со смертью. Только солдатами не рождаются, а учителями рождаются. А там, где нет учителей, там проще всего посеять в головы разруху, невежество и ненависть.

– А разруха, она ведь такая, далеко не в клозетах.

– Все мы – дети в душе. Самые старые, больные – а в душе всё равно дети. Об этом нельзя забывать.

Он вдруг захлопывает книгу. Поглаживает вытершуюся обложку, как будто в последний раз, берёт двумя руками и протягивает мне.

– Возьмите. Почитайте. А если уже читали – перечитайте. Вам она очень поможет.

– Боюсь, что я не смогу вам её вернуть. Полагаю, что этот путь окажется моим последним.

– Молодой человек, путь у нас в жизни всего один. Он же первый, он же и последний. За это можете не беспокоится. Я-то её все равно помню наизусть, каждая её страница сохранена в моей душе.

Я беру книгу и в благодарность приобнимаю старика, насколько мне позволяют разогнуться мышцы. От него пахнет мускусом и ладаном. Непривычный запах для такого человека.

Сделав шаг от остановки, я поворачиваюсь к нему:

– Может, мы вас подвезём?

– Не нужно, не нужно. Я же уже сказал: мой корабль скоро сюда причалит, – говорит он и снова опускает голову, возвращаясь к