Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

в голове. На неровной дороге машина подскакивала, и каждый прыжок отдавался в позвоночнике так, будто стучат резиновым молотком по каждому из сочленений в отдельности. Тряска нагоняла тошноту, и Дима сглатывал сомневающуюся кислую слюну. В руках он сжимал разложенный листок бумаги. На нём с зарождающимся талантом были нарисованы карандашом Дима, Шарапа, Серёжа и Артём. С некоторым преувеличением черт – Шарапе как будто пририсовали мультяшные глаза, до того они были ясными и широко открытыми и как будто светились. Дима на контрасте выглядел хмурым и напряжённым – в его голове даже возник вопрос: на самом ли деле он так выглядел? Сами себя мы представляем обычно в более приглядном свете, чем то, как нас на самом деле видят другие люди. Особенно люди, не лишённые творческого чутья, – у тех вообще глаза настроены совсем по-иному, они чётче вычерчивают наши характерные особенности. Серёжа почему-то был изображён с вывешенной улыбкой во весь тридцать один с половиной зуб, смятые уши торчали чуть сильнее обычного. Бабушка, бабушка, а зачем тебе такие большие уши? Артём на рисунке смотрел куда-то вдаль, взгляд был скошен набок, как будто он опасался чего-то извне.

– Талантливо, даже очень. Это кто такую красоту смастерил? – спросил сбоку Шарапа. – Мне этот человек отвесил очень большой комплимент.

– Помнишь, там паренёк был в школе, на разгрузке? У него как-то взгляд за одну футболку зацепился; ну, я её тихой сапой стащил, потом ему отдал. На него она чуть велика, по-моему, но как-то уж слишком сильно ему понравилась.

– Кража, получается, но во имя большого и благого дела. Какой неоднозначный поступок, Дмитрий. Раньше ты мне казался более этически прямолинейным человеком, – полушутливо подколол его Шарапа.

От этой мысли Дима поморщился. В чём-то Саша был прав, и Дима сам себя пристыдил. Несколько дней назад он, и правда бы, даже не подумал о таком. Здесь всё было по-другому. Даже моментальная крохотная доброта ощущалась как жизненная необходимость. Это не было той прописной истиной о слезинке ребёнка, сказал он себе. Да и Кант с его категорическим императивом остался бы в замешательстве. Дедушка Иммануил просто никогда не был в Донбассе.

– Ну правда, очень талантливо. Паренька бы в Строгановку какую-нибудь или Штиглица. Ему сколько лет, тринадцать-четырнадцать?

– Не знаю. Не больше пятнадцати, наверное.

– Во-от. Большое у него будущее. Могло бы быть, если бы в других условиях рос, наверное.

– А может, потому всё так, что в таких условиях рос?

– Ты хочешь здесь развести свою любимую дискуссию о nature versus nurture?

– Я бы её с большим удовольствием развёл, если бы ты в ней сразу не начинал рассказывать про родину нашего страха и картоночку, на которой в детстве стояли на рынке, и как важно все эти поколенческие травмы раскрывать и перемалывать. Человек – немного большее, чем сумма его детских травм.

– Ну, если ты так считаешь, – отчего-то запричитал Шарапа.

– Саш, мы ж с тобой в одной и той же ситуации выросли. Что, мы теперь какие-то сломанные, перебитые или травмированные? Может, и так. Только мне это не помешало как-то жить дальше и не зацикливаться.

Со стороны пассажирского сидения заскрипело опускающееся окно. Серёжа натужно несколько раз втянул воздух носом и произнёс:

– Артём, у тебя с двигателем, по ходу, что-то херовое.

– Да всё, блядь, нормально у меня с двигателем. Это канашка какая-то или ещё что, – раздраженно ответил он, даже не поворачиваясь. Внимание его было отрешённо сконцентрировано на дороге.

– Канашка такой гарью пахнуть не будет. Это или ГРМ, или…

Закончить фразу он не успел. Двигатель защебетал. Потом громко щёлкнул, из-под капота заструился дым. Машина прошелестела ещё десяток метров и остановилась. Артём громко выругнулся и выпрыгнул из машины, хлопнув дверью.

– Ну всё, баста, приехали.

Они начали переругиваться у дымящейся машины. Артём открыл капот, и в лицо ему вырвался сноп сизоватого дыма. Он начал отмахиваться и кашлять; жжёный, горелый запах резал ему горло и нос. Серёжа стоял чуть поодаль, сложив руки на груди.

– Шо, будем эвакуатор ждать, – раздражённо нашёлся Артём.

– Ага, эвакуатор. Давай, может, глянем, может, тут за поворотом СТО есть? С кафешкой, кальяном, и шоб девки голые титьками трясли. И с библиотекой. Ленинского, блядь, комсомола.

Дима и Шарапа решили выйти покурить. Шарапа машинально сгибал и разгибал руки, напрягал пальцы, сжимал и разжимал кулаки, как атлет после подхода на тренажёрах. Потом попытался поднять к груди колено. Нога со скрипом, вполне буквальным, еле достала до солнечного сплетения.

– Как оно? – скрывая беспокойство, поинтересовался Дима.

– Да как… Тяжелеет и тяжелеет. Вчера еле с кровати поднялся. Руки как будто не слушаются, ноги тоже, – всё это он произносил с натужно весёлым лицом. – Вы если будете гроб мне заказывать, ну, ещё один, чтобы довезти, вы возьмите такой же, как в прошлый раз – больно защёлки там удобные. Знаешь, если ещё раз вылезать придётся.

– Юмор у тебя, конечно… Покойничий.

– Какой человек – такой и юмор, – Шарапа попытался затянуться, выдержал театральную паузу и придвинулся к Диме, понижая голос. – Меня другое больше беспокоит. Я не знаю, может, у меня какие-то аберрации в сознании начинают образовываться, но я…

Шарапа закашлялся, отвернул голову куда-то в сторону, как бы проверяя, не подслушивает ли его кто-нибудь ещё.

– Я призраков начал видеть. И слышать. Ну, может, не призраков, но это явно какие-то погибшие души. И они как будто с каждым днём становятся всё плотнее и плотнее, и говорят всё громче и громче.

Дыхание Димы сжалось в одной точке, чуть повыше желудка. Он закашлялся дымом, прикрыл рот рукой, почувствовал на тыльной стороне ладони мелкие бусинки слюны. Слова Шарапы казались далёкими, придуманными. Может, ему всё это снится? Какой затянувшийся и детальный сон. В нос снова ударил запах гари, возвращая его в реальность.

– Можешь не верить, не знаю. Мне это всё может казаться. Я же не сплю, а при отсутствии сна сам знаешь, какие картинки может мозг вырисовывать. Красочные-красочные.

В нескольких сотнях метров заскрипела другая машина, неторопливо подъехала к ним. Это оказалась укутанная в оливково-зелёную листву “буханка». На её борту висела прицепленная на два крючка лопата. По приближении водитель несколько раз легко вдавил клаксон. Машина рявкнула им, привлекая внимание. Двери раскрылись, из кабины властно и уверенно вышли трое солдат. Все неумолимо стянулись обратно к дымящейся колеснице Артёма.

Один из бойцов держал каску под мышкой, как налитый соком арбуз. Другой он придерживал автомат, висевший в районе живота. Прямо над прикладом на бронежилете висел небольшой самодельный шеврон – белая лошадиная голова с цветной гривой. Он и начал говорить.

– Чего стоим, чего не едем? А главное – куда и зачем? – роста и веса в нём было со