Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

оно никуда не девалось; становилось, казалось, только сильнее. Со скребущим звуком Дима захватил ещё воздуха носом. Шарапа полулежал с другой стороны сидения с закрытыми глазами. Интересно, он сейчас спит? А спать он вообще может? Дима потёр взмокшую переносицу указательным и большим пальцами.

Серёжа по-командирски сидел на пассажирском и перебирал в руках шуршащие бумажки:

– Так, это уже потом, но надо будет точно заехать. Там вроде должны принять. Сюда ещё просили… – посекундно он отрывался от бумаг и проверял карты в телефоне.

В местных дорогах заблудиться было сложно, главная польза в том, что в его навороченном приложении достаточно актуально отображалась информация о ближайших обстрелах, боестолкновениях и прочих неблагостных проявлениях войны. Делал это он с натруженным лицом. Дима не знал, замечает ли Серёжа, как при напряжении он начинает выпячивать губы и хмурить брови. Вдруг он деловито застучал по кипе сложенных бумаг.

– Так, здесь в паре километров пункт временного размещения есть. Нужно туда тоже заехать, за него отдельно попросили.

– Временного размещения? Здесь?

– Здесь-здесь. Тут самая безопасная дорога раньше была, эвакуации все по ней проводятся. Ну, как раз и оставляют некоторых здесь, кого быстро вывезти нельзя. Им тоже помощь нужна, – в ответ Артём взвинтился, нехотя принимая команды.

За окном переругивался ветер. Размохначенные кустарники проносились в окне, как будто их показывали через видеокассету на перемотке. Тяжёлое, изглоданное облаками солнце тянуло к земле. До пункта доехали минут за десять.

Машина вырулила на некогда асфальтированную дорогу, завернула и уткнулась в антикварную имитацию шлагбаума – выкрашенную в бело-красный, а теперь в ржаво-ржавую конструкцию из грубо сваренных металлических труб.

– Всё, баста, дальше пешком. Пойдёмте, проверим хоть, что здесь.

Дима растормошил Шарапу, тот мгновенно раскрыл глаза, как будто и не спал вовсе. Выйдя из машины, Дима ощутил, как заклокотало нутро. То, что Серёжа назвал «пунктом временного размещения», оказалось на самом деле школой. Старой школой, советской ещё постройки, из нестройных кирпичей, проложенных серым цементом. Окна были заставлены шкафами: кое-где заколочены фанерными досками, а оставленные без внутренней защиты заклеены крест-накрест скотчем. Было видно, что где-то это не помогло: в нескольких местах окон недоставало, на их месте топорщились разномастные стеклянные осколки, устоявшие в рамах. Крышу укладывали рубероидом, из-под которого выплывали сгустки битумной мастики.

Дима вспомнил, как сам ходил в почти такую же школу. Вспомнил ещё живых родителей, шушукавшихся на линейке одноклассников, украденную у него вязаную шапку, хорохорившегося, обрюзгшего, но добродушного директора и Оксану Ивановну, любимую Оксану Ивановну, которой он так часто, слишком даже часто плакался в плечо. Это всё было в детстве, а потом он вырос, немного окреп телом, не окрепнув духом. Перешёл в другую школу, намного красивее этого кирпичного п-образного страшилища, – в крохотное трёхэтажное здание человек эдак на сто – сто десять, в класс на десять человек. К началу нового учебного года их осталось всего пятеро, кто поразъезжался, кого родители просто боялись отправлять в такое беспокойное историческое время на учёбу. Дима вспомнил и друзей, с которыми он часто ушкуйничал до, во время и после занятий, друзей, с которыми он несколько раз прятался под парты во время уроков, когда особенно нещадно начали бить по городу.

По грязному асфальту парни брели к крыльцу. Краем глаза Диме показалось, что из окон на них кто-то смотрит, но стоило туда взглянуть, как движение замирало, и в окнах никого не оказывалось. Когда они уже подошли к ступенькам, навстречу им вышла женщина. Её вид казался немного неподходящим для этих обстоятельств. Бывают такие люди, которые не теряют чувства достоинства в самых тяжёлых обстоятельствах – так Дима себе представлял ту самую старорежимную интеллигенцию из романа Мариенгофа, которая даже в голодные годы революции умудрялась ходить пусть и в женских махровых подштанниках, но чисто выбритая и с вымытым лицом, даже в условиях редкой подачи воды. Женщина эта представляла собой что-то подобное. На ней было нечто вроде юбочного костюма глубокого синего цвета, немного поистрёпанного, но как будто даже выглаженного и практически абсолютно чистого. Лицо её, явно раньше более круглое, как будто источилось, ожесточилось, стало напоминать мраморное изваяние. Во взгляде у неё читался полный контроль неконтролируемой ситуации – Дима это называл “взгляд прирожденного учителя». За ней стайкой вились несколько ребятишек, каждому лет тринадцать-четырнадцать.

– Представьтесь, пожалуйста, и объяснитесь, по какому поводу к нам приехали, – командирским тоном начала она. В голосе у неё не было грубости, жестокости, но чувствовалось, что говорит с полным ощущением превосходства, лишённого высокомерия.

– У вас же здесь пункт временного размещения, да? Мы груз привезли – одежды немного, еда, лекарства. Думаем, вам такое будет нужно, – уверенно завёл Серёжа, и женщина смерила его властным взглядом.

– Документы есть подтверждающие? – она скрестила руки на груди и чуть подняла подбородок. Серёжа засеменил ей навстречу, вынимая из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумажку. Он выглядел, как двоечник на допросе у доски. Она забрала у него бумагу, вытащила из нагрудного кармана пенсне и, придерживая его одной рукой на уровне глаз, принялась читать. Удовлетворившись предоставленными объяснениями, она как будто просветлела лицом, черты его разгладились, стали мягче, в глазах даже появилось что-то материнское.

– Мальчики, проходите внутрь, чего вам на ветру стоять. Мы сейчас поесть что-то организуем, у нас пункт питания очень и очень качественно обустроен.

– Подождите, а вещи разгрузить?

– Не надо, не надо, отдыхайте с дороги, мои архаровцы всё разгрузят, – атаманским взглядом она посмотрела на окружавших её ребятишек и немым приказом отправила их к машине.

Пункт питания оказался бывшим спортзалом. Он же, судя по всему, служил и местом предварительного размещения для всех, кому пока не нашлось места. Дима снова возвращался в свои воспоминания – такой же деревянный, дощатый пол, по сотне раз крашенный и перекрашенный, окна на высоте в пару метров от пола, крючки для волейбольной сетки на стенах. Возле входа стояла перепрофилированная школьная парта, рядом с ней на стенах висели старые фотографии, ещё советских времён. Дима с живым интересом взялся их рассматривать. Крепко сбитые парни с кубками, с медалями, отягчающими шею, с чёрно-белой кожей и в чёрно-белых же трико. На одной из фотографий был изображен щит со счётом. Надпись гласила: «Донецк-Мариуполь – 78:63». Под фотографией маркером было небрежно выведено: «1:0. Игра продолжается». Дима хмыкнул себе под нос.

Роль столов выполняли сдвинутые по двое школьные парты, стулья тоже были вытащены из классов. Стулья эти были невероятной надёжности, Дима помнил такие. Они, казалось, могли пережить ядерную войну. Неядерную они уже пережили. Дима поднял взгляд к потолку. Надёжные бетонные перегородки были выкрашены понемногу осыпающейся побелкой.

– Крепкая штука. По таким раз двадцать может прилететь, а