Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

кожу, начали царапать, сдирать кусочки мяса с рёбер. Я давлюсь её волосами и кожей её шеи, но ей это нравится. Мое остервенение, глупое, ещё детское, выливается в глухой крик: она мне вторит дыханием и криком. Краем глаза я вижу, как за окном чадит чёрный дым, и крики задваиваются в моём сознании. Но именно его крик, его громогласный голос всё равно глухо отдаётся в моём мозгу, в такт каждому толчку. Сейчас она – мой Бог войны.

– Тебе не страшно? – сдавленным голосом спрашиваю я её.

– Нет, не страшно, пожалуйста, только не останавливайся, – с животной дикостью она отвечает и продолжает ногтями рвать мою кожу.

Её руки гуляют по моей груди, и я чувствую, как она натыкается пальцами на мой амулет, и, не до конца отдавая себе отчёт, вдруг изгибается, срывает его с меня. Птичья косточка улетает в далёкий угол комнаты, а божественные песнопения становятся всё громче и громче, и я чувствую, как земля уходит из-под ног, и каждым толчком он вторит мне, и земля дрожит, и дрожу я, и она вместе со мной.

Песня превращается в свист. Свист превращается в шелест. Огромная вспышка поглощает нас обоих. Взрывной волной меня срывает с неё и отбрасывает куда-то вдаль комнаты. Несколько секунд я пытаюсь понять, что произошло. Все звуки превращаются в оглушительный звон, затапливающий сознание.

Я увидел, что она лежит на полу, на спине, а кожа её усыпана крохотными кристаллами битого стекла. Я двигался, будто продирался сквозь толщу воды, каждое движение ощущалось тягостным, тяжелым. Звон понемногу стихал. С усилием подняв её с пола, я усадил её к себе на колени.

– Всё в порядке?

– Чешется.

– Что? – звон до конца не рассеялся, и сначала я подумал, что я её не до конца расслышал.

– Голова… чешется. Почеши, пожалуйста.

Упирая большой палец в подбородок, я чуть повернул её голову к себе и принялся ощупывать её. Среди её чёрных волос ничего не было видно, поэтому я сначала подумал, что всё в порядке, пока не начал нащупывать что-то влажное.

– Очень чешется…

Мои пальцы провалились в пустоту чуть выше затылка. Она устало повторяла одни и те же слова, потом моргнула и больше не закрывала глаза. А мне только и оставалось смотреть, как они высыхают на воздухе, как у умирающего воронёнка.

Спустя вечность приехали авгуры в зелёной и белой форме. Меня одели, о чём-то поспрашивали. Уже не помню, что я им отвечал. Её положили на носилки и увезли. Потом авгуры походили по квартире, пособирали осколки. Аккуратно выложили их на полу и отфотографировали рядом с чёрно-белой распечаткой: четыре большие буквы и дата того дня. Когда-то тогда и родился уже мёртвый Саша Шарапа. Тогда я и уехал подальше от степей. А теперь вернулся. Посмотрим, что из этого выйдет. И в голове, как назло, всплывают строки[6]:

…Только рукой провела по ноге Одиссея старуха,

Только коснулась рубца – и ногу из рук уронила…

глава четырнадцатая

Сон всё не шёл к Серёже. Снаружи как-то беспокойно ухали совы (какие ещё совы? Их же здесь отродясь не водилось), а небо непрестанно шумело – то ли гром, то ли грохот стволов. Ему отвели небольшую подсобную комнатушку в глубине здания – то ли колхоза, то ли совхоза, с облупливающимися белыми стенами и чёрными пятнами в углах под потолком. Воздух стоял недвижимо – маслянистый, перемешанный с кислым запахом застоявшегося мужского пота.

Оттолкнувшись руками от раскладушки, Серёжа приподнялся. С него слетело тонкое флисовое одеяло, и в мокрую, тяжёлую от ночного пота одежду врезался холодный полусквозняк. В помещении было единственное крохотное окно, грубо выдолбленное в одной из стен. В него кустарно была влеплена деревянная рама. Мутное стекло рассеивало лунный свет. Серёжа извлёк из кармана телефон. Ноль полосочек. Связи нет. До Оли не дозвониться.

Он подёргал себя за одежду, чтобы освежить взмокшую кожу холодным воздухом. Склизкое тело ощущалось неродным, одолженным на время, хотелось выпрыгнуть из этого нелепого арендованного у вечности костюма. Он пошарил в своих сваленных в кучу вещах в углу. Из груд мятой одежды, выживальщических приблуд и походной еды он извлёк продавленную бутылку воды. Удивительным образом она смогла сохранить температуру, в негативную сторону отличную от окружающего пространства. Серёжа жадно припал к горлышку.

– Земеля, не спишь? – из-за спины раздался вкрадчивый голос. Серёжа чуть подавился водой и приложил усилие, чтобы она не полилась через ноздри. Он вытерся и повернулся к вечернему визитёру.

– Не сплю, – неуверенно вырвалось у него.

– Слушай, постой со мной. Мне на пост через десять минут заступать, а там же в одиночестве совсем крышей поедешь.

– Ну, давай, чего, – других вариантов, казалось, у него не было. Сна всё равно ни в одном глазу.

На цыпочках они вышли из скрипучего здания колхоза.

Вечерний воздух ещё пощипывал кожу острыми холодными коготками. «Чёрт, чего ж я тогда такой потный», – думал Серёжа. Любое дуновение ветра проникало через хитросплетения дышащей ткани, сквозь кожу, мышцы, до самых костей. Серёжа выпросил у нового знакомого что-то накинуть, в ответ получил истёртый форменный китель на три размера больше. Товарищ на две головы возвышался над и без того высоким Серёжей.

– Стрелять-то хоть не придётся? – он решил скрасить мрачную атмосферу шуткой. Хотя даже ему самому она показалась неудачной.

– Ась? Не, стрелять не придётся, не переживай. Эти не особо такое любят. Они это, мирные.

Эти? Серёжа почувствовал, как у него сдавило правую руку, нервы одеревенели, их сжало, как кожу зажимает застёжкой-молнией. Чувство перенеслось от кончиков пальцев выше, к локтю, потом ударило в плечо. В груди забарахлили сердечные клапаны. Для него это было что-то вроде внутреннего чутья пополам с детской болезнью. Один доктор ему даже поставил из-за этого сердечный порок. Потом вскрылось, что доктор был медленно прогрессирующим шизофреником – и вскрылось как-то по-глупому и смешно: услышал, как в животе у пациентки крылышками хлопают колибри, ну и резанул её. Мама потом сетовала, какой хороший врач был. А Серёжа как-то знал. А порок сердца так и остался в медицинской карте.

Навстречу им из блиндажа выскочили две фигуры. Одна коренастая, как будто придавленная весом собственного бытия к земле, вторая – высокая, воздушная, находящаяся одновременно здесь и не здесь. Когда они поравнялись, в воздушном Серёжа узнал Шарапу, закутанного в несколько слоёв одежды. В темноте особенно ярко смотрелись его глаза, как будто в них отражались незримые зеленовато-безумные огоньки. Огоньки вперились в землю и не выказывали ни малейшего желания подниматься. Шарапа вдруг вскинул голову и посмотрел на Серёжу, опасливо проговаривая:

– Ты главное это… в кусты