Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

вглядываюсь в небо. Чернила, смола, кофе – настолько оно было беспросветно тёмным тогда. И по всей этой черноте рассыпались белые точки, будто кто-то перевернул на небо баночку титановых белил.

Хотя за последние несколько недель спать под открытым небом вошло для меня в привычку, оно выглядит незнакомым. Ну и звёзды, опять же. Я бы не смог сосчитать, сколько я их увидел этой ночью. Мы на них очень похожи. Люди, в смысле. Бесчисленное количество крошечных, иногда едва различимых пятен, разбросанных повсюду, но стоит приблизиться, как ты понимаешь, насколько они на самом деле огромны.

В тот момент мне хотелось раствориться среди этого мириада лампочек, светящих с небесного потолка. Одна за одной звёзды падали, затухая и становясь неразличимыми на фоне более ярких.

По старой привычке я уже давно успел загадать желание, ещё когда увидел первую из них, но звёзды даже не думали кончаться. Первая, вторая, третья – только я успел увидеть не меньше десятка. Первой мыслью было: «Я очень хочу вернуться домой».

– Не скажу, не сбудется же.

Но желания работают не так. У них есть только одно правило – с ними нужно быть осторожнее. Желания имеют свойство сбываться.

Я чувствую, как меня подбрасывает в сидении от резкого торможения. Воздух слегка очерчивается сероватым дымом, в ноздри бьёт запах подпалённой резины. Артём одной рукой бьёт по рулю – блядь, да откуда они выскочили, только что ж дорога пустая была. Какое-то прискорбное чувство дежавю – как и вчера утром, нас со всех сторон обступают военные. Теперь взгляд у них намного менее приветливый. Что-то прокручивается в животе – опять эти богом забытые ножницы, или щипцы, или это мой организм внезапно решил заработать напоследок?

Нас обходят со всех сторон, дула автоматов рутинно нацелены на наши окна. Чётко и чин по чину – по одному дулу на каждого из нас. Хоть где-то остался порядок на этой земле. Плюс ещё одно нацелено в эту самую землю. Это главный, и по нему видно, что более мирскими вопросами он себя решил не утруждать.

– Ну что, мальчики, выходим из машины. Дальше будем на своих двоих.

Чую, что чувство дежавю сегодня не у меня одного. Ребята послушно выплёвываются, привычно располагаясь вокруг машины, даже не закрывая дверей. Вылезая со своего места, чувствую, что наступил на что-то неуместное. Поднимаю ногу. Под стопой у меня звенит обожжённый кусок металла, что-то вроде осколка или части ракеты. Краем глаза вижу, как на фоне смурного сероватого неба белеет величественное здание храма, немного посечённое осколками. Со стен осыпаются побитые фрески, но на куполах – ни царапинки.

Серёжа виновато пытается объяснить, что мы здесь забыли и кто мы такие. Достаёт из-за пазухи уже знакомый документ, протягивает одному из военных. Тот на него даже не смотрит – не сводит глаз с раздраженного Серёжи и не пытается опустить оружие. Главный снова покрикивает на нас.

– Сказано же: проезд закрыт, – у него холодное, будто высеченное изо льда лицо, и глаза цветом подстать.

Артём пытается что-то объяснить, но какая-то деталь в его манерах не нравится всем присутствующим. Он отхватывает резкий удар в живот и складывается пополам, хватая ртом воздух. Дима и Серёжа как будто сжимаются, пытаясь придать себе невесомость.

– Харон, они мне что-то совсем не нравятся. Какие-то больно мутные.

Ещё трое из свиты укладывают Диму и Серёжу на землю. Я вижу, как подрагивает Дима, на асфальт из глаз капают несколько солёных (как мне кажется) капель. Меня почему-то не трогают. Харон медленными, неслышными шагами подходит ко мне. Он тычет мне указательным пальцем в грудь.

– А тебя здесь вообще быть не должно. Куда едете?

– Домой, – я позволяю себе расслабленную наглость. В конце концов, что они мне смогут сделать, убить ещё раз? Тем более что ничего плохого мы не сделали. Даже не успели.

– Путь дальше закрыт. Будем считать, что ленточка теперь проходит здесь. И мирняку туда соваться не нужно.

Нутром я жалею, что мы не вырядились в несколько комплектов формы, которые нам отсыпали напоследок. Хотя, кто знает, может быть, в них вышло бы даже хуже.

– Все документы у нас есть. Хорошее дело сделать хотим. Лично я хочу. Напоследок.

– Поздно тебе, малышок, напоследок что-то сделать. Вот твой «последок» и есть, – я вижу, как Артём пытается вскочить, но ещё раз получает удар ботинком в живот. Его перекашивает и начинает тошнить на проезжую часть. Воздух заполняется кислым, тяжёлым запахом.

– Вам туда ехать не надо. Там, кроме смерти, вы ничего не найдёте, – голос главного становится глубже и мрачнее. Радужка глаз из холодно-голубой становится почти мертвенно-белой. В ней отражаются золотые купола храма. Свободной рукой я начинаю копаться в кармане своей куртки. Не уверен, что я там хочу найти. Возможно, как в сказке, получится отыскать волшебный узелок, который выпутает нас всех из этой передряги. На дне кармана я нащупываю смятую купюру. Ну, была не была.

Я протягиваю смятую купюру главному. Не могу даже разобрать не то что номинал, а что это вообще за купюра – рубль, гривна, доллар. Главный вопрошающе смотрит сначала на купюру, потом на меня. Снова на купюру, снова на меня.

И сгребает её с моей ладони, всовывает в подсумок между нескольких автоматных магазинов. Поворачивается к своим и что-то жестикулирует. Свита, как по команде дирижёра, опускает оружие, помогает ребятам подняться. Самый злобный извлекает откуда-то влажные салфетки, вытирает Артёму рот, другой обливает его водой из помятой пластиковой бутылки.

– Всё равно, помяни мои слова, – не надо тебе туда ехать, – напоследок говорит главный. Голос его меняется, он повышает тон: – Пропустить!

глава шестнадцатая

Последние несколько дней как будто вырвали Диму из его привычного ритма. До того тараторящая тревожностью жизнь паясничала, постукивала железным прутом по спине – сделай то, сделай это, постоянные крохотные, но наваливающиеся скопом обиходные проблемы. На работе, в личной жизни, с друзьями. Как же иногда хотелось бросить это всё и виновато вздёрнуться на кухне, оставив записку с заискивающим тоном письма на столе, рядом с недопитой бутылкой вермута и шариковой ручкой Pilot. Всё это казалось отдалённым, призрачным, как будто происходило с кем-то другим, а его, Диму, из этого существования выдернули, тощего и растормошённого, и направили в другую реальность, где все эти его проблемы были пшиком.

Пшиком они, в сущности, и были сами по себе.

Воздух проникал через щель приспущенного автомобильного окна. Жжёный запах резины и травы бил в нос. Слизистые пересыхали, как Аральское море, становились жёстче и твердели, покрываясь засыхающей коростяной плёнкой. Несколько раз Дима пытался высморкаться, чтобы избавиться от этого ощущения, но