Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

– В какого-то точно верю, – уклончиво отвечаю и замолкаю.

Чёрно-серые птицы бесновались, мечась от одного конца клетки к другому. Дед отодвинул проржавевшую задвижку, приоткрыл дверцу, уверенно схватил одного из воронят и вытащил. Безвольное пернатое тельце трепыхалось между трещинок его отвердевшей кожи, так и норовя выскользнуть, выпорхнуть, но пальцы крепко-накрепко придавливали крылья к туловищу, и воронёнку только и оставалось, что покрикивать, разевая клюв и дёргая головой. Дед протянул птенца мне.

– Раньше здесь жили степняки. Жадные, нахальные. Безумные от своей веры в себя, – дедов птичий ритуал всегда сопровождался проповедями. Конкретными словами они различались между собой, но новые детали вплетались в уже выстланное полотно рассказа о том удивительном мрачном мире, в котором мы на самом деле жили. Родители никогда о таком не вспоминали – только дед.

– Степняки жили кровью, жили своей кровожадностью. Носили в дар крылатому псу головы своих врагов. За кровожадность платят безумием. За жадность платят кровью. Степняков наказали золотыми ногами, корнями вросшими в плоть плато, рваных равнин и шелушащихся листвой лесостепей.

Первые несколько минут он говорил бесцельно, медленно, растягивая предложения одновременно с тем, как, казалось, входил в транс. Каданс его слов распластывался, раскачивался, как церковный колокол.

– Крылатый пёс – не Бог войны. Крылатый пёс – самозванец, и дурной идол, и глупая собака с подрезанными пёрышками.

Так мне говорил дед.

Свободной рукой он разогнул мои пальцы, аккуратно вложил в них чёрного трепыхающегося птенца. В ту минуту я держал саму жизнь. И чувствовал, как птица бьётся зажатыми крыльями о мою ладонь, и понимал, что с биением этих крыльев бьётся в нём его жизнь. Я закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха, выдохнул. В другую руку дед вложил мне небольшой искривлённый нож. Мне подумалось, что я не смогу этого сделать, что чужая жизнь, пусть и настолько крохотная, но всё же мне неподвластна. Я сказал об этом деду.

– Это дань. Дань Богу войны. За жизнь платят только жизнью.

Так дед учил меня молиться Богу войны.

Сам он явится ко мне намного позже. Голос у него громкий. Громогласный – так, наверное, правильно будет говорить. Я молился, спрятавшись под школьную парту, усыпанный осколками. Потной щекой я прилип к холодному линолеуму и безмолвно молился бесконечному грому, что есть его голос, его крик и песня. Бельмастыми глазами он на нас всех смотрит, и видит всё и ничего сразу. Грохот и дрожь земли – вот его первое слово, раскаты грома – вот точка, которой он заканчивает свою речь. Вокруг меня снуют кареты скорой, коммунальщики смывают красную краску, которой рисуется картина молебна. Молитвы быстро входят в привычку. Молитва о том, чтобы его взгляд сегодня упустил меня, а если и взглянул, то понял: обознался, не я, не я. Смотрит не на тебя, а сквозь тебя. Не заметил тебя – значит, ты хорошо его попросил.

Взяв мою руку с ножом в свою, дед подвёл её к телу птенца и лёгким, как будто воздушным движением рассёк пернатую шейку. Горячая кровь пролилась на пальцы. Густая, отдающая на запах железом – вот какая она, влага жизни. У меня закружилась голова – одно тело может ощущать на себе только одну жизнь, наверное, поэтому. Отбив прощальный ритм крыльями, птенец успокоился и затих. Маленькие чёрные бисеринки глаз понемногу высыхали на воздухе. Дед потрепал меня по щеке, как будто я получил хорошую оценку в школе или забил красивый гол во дворе, и аккуратно вытащил воронёнка из моей руки. А я так и остался смотреть на свои ладони, в которые ещё не успела въесться кровь.

Потом было много приготовлений. Первым движением нужно отделить голову от туловища. Дед так это объяснял: глаза, которые видят – слепы; клюв, который издаёт звуки, – нем, поэтому от них нужно избавляться. Самое трудозатратное – выщипывать перья. Как ощипал, самое время приниматься за крылья. Сначала резко выдёргиваешь сустав из крыла, чтобы оно висело, как на верёвочке. Потом острым ножом отделяешь крыло от тушки. Свежуешь, вывариваешь крыло, чтобы кости отошли от мяса. Дед сам выбирал самые лучшие кости, наверное, у этого даже не было объяснения, он просто почему-то знал, какие из них самые лучшие. В избранной кости он сделал небольшое отверстие, продел в него верёвочку и повесил мне на шею. Это и был мой амулет от Бога войны.

Прошёл добрый десяток лет, а амулет я так ни разу с себя и не снял. То было достаточно светлое время: Бог войны успел немного успокоиться, и голос его звучал уже не так часто. Я успел войти в свои ранние юношеские годы под аккомпанемент его тягостных и бравурных песен, успел отгулять последний школьный праздник. Под его голос я выиграл свой первый поцелуй, встретил свой первый рассвет. Его практически полное отсутствие в моей жизни ощущалось уже немного чужеродно.

Взросление – то самое, с первым поцелуем и первым рассветом, как мне тогда казалось, имело определённый логический конец, который знаменовался телесным переплетением, и вот этот день настал. Разжившись небольшой суммой денег и бутылкой «Мартини», я снял однокомнатную квартиру в центре города и теперь сидел, ожидая свою избранную благоверную. В квартире был застеклённый в пол балкон, и я сидел на полу, курил и наблюдал жизнь во всём её величии, пусть и величие это простиралось на три метра. Вдалеке гремели божественные песнопения, но до меня долетали только расплывчатые утихомиренные звуки. Только изредка они звучали где-то ближе, и чай в моей руке подрагивал от звуковых волн. Зазвенел звонок. Я бросил наполовину выкуренную сигарету в чашку с чаем, встал и побежал к двери.

В открытую дверь проскочила тень уходящего лета в нежно-бежевом платье с бирюзовыми цветами. Обменявшись приветственными поцелуями, мы решили, что такое серьёзное действие должны предварять определенные формальности:

– Ты спокойно доехала?

– Да, да, вроде спокойно. Только в городе опять что-то бахает.

– От нас или к нам?

– Да чёрт его знает. И от нас, и к нам.

– Главное, чтобы до нас не долетело, – неловко рассмеялся я. Она рассмеялась в ответ, потом притянула моё лицо к себе и поцеловала.

– Я скучала.

Я обхватил её руками и обнял – и от переизбытка чувств, и с сугубо практической целью. Руками я начал шарить по её спине, пытаясь нащупать пуговицы или молнию, словом, ту единственную преграду между нами. Она снова рассмеялась. Потом назвала меня дураком, отстранила от себя и тонким, сдержанным движением сдвинула окаты рукавов на плечи. Платье заструилось по её телу, как родниковый поток по горным скалам, и упало на пол.

Я уселся на колени, а её ногти впились в мою