Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

в таком-то месте тем более, но страшновато стало. В конце концов, под дверь к нам угодили. Немного посекло, а так вроде всё целое. Внутрь, конечно, ничего не долетело. А у меня, похоже, сердце не выдержало. Мне ж мама ещё в детстве говорила: «Витя, аккуратнее на площадке, мы тебя с отцом с таким трудом тогда с того света вытащили в детстве». У меня с сердцем с рождения неполадки какие-то. В армию даже не взяли, а так хотел.

– Не взяли – значит, не надо было. У тебя, значит, такая судьба. А то ходил бы потом, как я, мля, с ногой чешущейся, – взрывается мой сосед справа.

– Да что ж вы заладили, со своей ногой-то. Возьмите уже и почешите.

Он резво расшнуровывает ботинок и сбрасывает его с себя. Тот глухо приземляется на кафельный пол. Я смотрю на ногу. Вернее, на то, что от неё осталось – ниже лодыжки висит потрепанная культя.

– Пальцев нет, а ты смотри – чешутся и чешутся. Я уже и так, и эдак. Мы когда лесок зачищали, его «лепестками» завесить успели. Я моргнул, один проворонил. Прямо на него наступил. А там листва такая – ну метра два, и ничего не видно. А они нас по моему крику выследили и накрыли миномётом. До сих пор перед пацанами стыдно – это ж я, получается, не вытерпел, заорал. По нам, собственно, и въебали.

– Так вы тут все, получается… – слова стали у меня поперёк горла. Даже сам не понял, от чего мне стало страшнее, от всех остальных или от понимания, что я не один такой.

– Один, один, – отзвуком моих собственных мыслей ответил мне бармен. – Прямо с ходячим туловищем – один. Мы-то так, просто души. А у тебя душа, получается, ещё хочет куда-то добраться. Не устраивает её, где её тело лежит, вот она тебя и подняла.

– А с вами я почему могу разговаривать?

– Так все мёртвые между собой могут разговаривать. Тебя как зовут?

– Меня? Саша. Александр.

– Ну вот, Саша-Александр, у тебя, считай, есть уникальная возможность. Знаешь поговорку про цену жизни?

К своему стыду, такой поговорки я не знал.

– Хочешь узнать цену жизни – спроси у покойника. Так что можешь спрашивать, сколько влезет. Ты побыстрее только – души, они, знаешь, ждать не очень любят. Да и тело у тебя не бесконечное. А то начнёшь разваливаться, как сифилитик в том анекдоте.

– В каком ещё анекдоте?

– А ты, я смотрю, решил по частям съебаться! – громогласно засмеялся мой сосед справа. Он этот анекдот, очевидно, хорошо знал.

– Смотри, в общем, Саша-Александр. Не прогуляй свой шанс. К друзьям возвращайся. У них в этой истории тоже свои роли есть. Не знаю пока, какие, но какие-то точно есть. Выйди, покури пока. Тебе ж хочется. Нам всем тоже хочется, только нам уже нельзя.

– А пиво пить почему можно?

– А здесь, по-твоему, кто-то пьёт?

Витя был прав. Банки стояли, иногда даже звенели, только количество жидкости в них оставалось неизменным. Как будто всем этим неупокоенным нужен был какой-то атрибут, связывающий их существование с обычной жизнью. Крохотная толика нормальности. Я нащупал в кармане брюк пачку сигарет.

Город стоял безмолвно и неподвижно. В большинстве окон даже не горел свет, только где-то на горизонте поблёскивали редкие огонёчки. Непонятно было, то ли это светомаскировка, то ли света в городе просто практически не было. Я вглядывался в ночное небо. Знаете, где нет света на земле, там звёзды светят ярче всего. А мне было видно и Большую Медведицу, и Кассиопею. Промеж неподвижных звёзд пробегали огоньки дронов. В отдалении ухала артиллерия.

– Шарапа! Если у меня встанет сердце, то труп мой до кладбища тащить придётся тебе! – окликнул меня из-за спины знакомый голос. По земле засеменили, перешли на бег три пары ног.

– Да я просто проветриться хотел сходить. Вы-то все спать ушли. У меня со сном теперь отношения сложные, – я развёл руками. Ко мне подскочил Артём и схватил за воротник. Сцена оставляла горькое ощущение дежавю. В зубах я всё ещё сжимал сигарету и чувствовал, как изо рта течёт водопад дыма.

– Саш, ты правда неправильно поступил. Вдруг с тобой что случилось бы… – начал оправдывать Артёма Дима.

– Да, я же мог умереть, меня могли убить. И правда, страшно.

– Давай без софистики, – оборвал меня Серёжа. – Нам бы пристанище какое-нибудь найти, до коменды минут десять осталось, мы никак не доковыляем обратно к квартире.

– А Родион куда делся?

– Да хер его знает, – глухо ответил Серёжа. – Съебался куда-то, похоже.

Свирепо зашелестел снаряд, потом ещё один, потом ещё, с каждым разом всё ближе и ближе. Ребята как по команде сложились вдвое, присев от испуга на корточки. Я дёрнул Артёма за плечо и указал на дверь за моей спиной. Мне показалось, что бар будет достаточно подходящим местом.

Вместо тускло, но всё же освещённого шумного подвала нас встретило тёмное помещение. Сырой запах запустения ударил в ноздри. Артём щёлкнул фонариком телефона – в белёсом электронном свете плясали поднятые нашей внезапной активностью клубы пыли. Куда-то испарилось то чувство праздника, с которым я покинул это место не больше десяти минут назад. Не могли же они все так быстро уйти?

– Шарапа, а ты как это место-то нашёл? Ты здесь всё это время сидел?

Подумалось, что, пожалуй, не стоит рассказывать, что я здесь видел и слышал. Наверное, не поверят. Или захотят прикопать меня раньше времени, чтобы было поменьше проблем.

глава двенадцатая

Утром, под самый выезд, пробил дождь. Мокрый асфальт блестел, как жирная кожа. Позднезимний снег уже растаял, и весна полноправно правила, оплёвывая землю вытянутой из неё же влагой. Машину с перегруженным багажником перекашивало назад, и было слышно, как задние колёса тяжело скребутся об дорогу.

Дима смотрел, как в окне пролетают деревья, прореженные кое-где неумелыми пулемётными очередями, промахнувшимися снарядами. На стволах выскоблены неровные щербинки от осколков поменьше. Так раньше на берёзах выскабливали лезвием инициалы безмерно и безвольно романтичные пацаны. А так ещё делают? – подумал Дима про себя.

Вчерашнее исчезновение Родиона осталось практически без внимания. Все без слов как будто поняли, что случилось. Осуждать никому не хотелось, слишком уж щекотливая ситуация. Дима про себя решил – боятся все, просто все показывают это по-своему. Кто-то умный однажды сказал, что не боится только дурак, а смелые – это те, у кого получается вырасти над своим страхом. Может, и так, сказал себе Дима, только не знаю, насколько я сам на самом деле смелый.

За несколько дней Дима успел отвыкнуть от ранее привычного пейзажа. Казалось, на запад вдаришь всего километров двести, такая же степь, а всё равно другая. Донецкая степь всегда выглядела более ровной, прямолинейной, мол, холмы