Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

получилось запрятать за такую сеть замков, что ни одному взломщику не открыть. И трёхбуквенная девочка с грустными глазами и гортанным оперным голосом там откуда-то взялась. Такая девочка, ради которой можно и нужно идти на подвиги. Но получилось пойти только на поводу у собственной похоти и прыгнуть в постель к другой. Не хватило совести и смелости даже признаться. Да что там – не хватило смелости сказать ей в лицо, что они больше не пара.

Не хватило смелости сказать на комиссии в университете, что это Арсеньев стащил у него тридцать страниц из диссертации, а не он у Арсеньева. А ведь, сволочь, так по-доброму попросил помочь – скинь, скинь, братушка, я только оформление посмотрю. Вся кафедра смеялась. Да что там смеялась – обоссывалась со смеха. Самодельный титул в голове звучал, как струйка мочи, бьющая по белому фаянсу, с таким же свистящим звуком – ссыкло. И сейчас всё точно так же.

Родион наспех оделся, стараясь никого не разбудить. Будить, впрочем, особо было некого. В отдалённой комнате было слышно, как вполголоса Серёжа нежно говорит по телефону. По квартире распускался стылый запах сигаретного дыма, который шёл откуда-то издалека, как будто кто-то курит в квартире этажом или двумя ниже, и запах просачивается сквозь приоткрытое окно.

Бывают квартиры, в которых воздух будто застывает, застопоривается. Сколько ни открывай окна, а чувство, словно находишься в безвоздушном вакууме.

Здесь же как будто двигалось всё – двигалось, смотрело, дышало. И видело всё, видело его, Родиона, насквозь, видело его страх. Было стыдно перед шкафами, полками, продавленным диваном и отслаивающимися обоями. Было стыдно перед трёхбуквенной девочкой, перед Арсеньевым, перед Шарапой, перед мамой и папой и перед собой.

Родион, ты, наверное, очень сильный человек, говорил он себе. Потому что сколько силы нужно, чтобы быть таким мудаком. На цыпочках он поскрипел по половицам и вышел в коридор. Бросил взгляд влево, на кухню. В темноте загорался и затухал крохотный огонёк сигареты.

– На прогулку собрался, – тихо изрёк из темноты Дима.

Родион оцепенел от страха.

– Да ты проходи, садись, – Родион подчинился. Дима отхлебнул из полупустой чашки и затянулся ещё раз. – Страшно?

Родион кивнул.

– Конечно, страшно. Всем страшно.

– Ты-то вообще понимаешь, куда мы едем?

– Понимаю. Понимаю, и уже несколько дней засыпаю и просыпаюсь с этой мыслью. А ты понимаешь, что есть те, кто в этом ужасе живёт почти всю жизнь? И не как мы, приключение на двадцать минут, зашёл и вышел, а постоянно.

– Я не могу просто, это же бред, полный бред. Это разве наша война? – Родион уткнул лицо в сложенные гармошкой руки.

– Не знаю. Я её не выбирал. Думаешь, мне хотелось бы, чтобы я в таких условиях рос и жил? Не очень, знаешь. Но сейчас мне как-то отступать уже не хочется.

– Ты в Супермена решил поиграть, всех спасти?

– Может, и решил, – с наигранным равнодушием ответил Дима. Сам он чувствовал, как у него начинают потряхивать ноги. – А может, просто решил, что хочу помочь другу.

– Да не друг он мне. В задницу эту приехали ещё…

– Смотри сам, – Дима ещё раз затянулся, запил чаем из щербатой кружки. – Мне тоже страшно. Хочешь уехать – уезжай сейчас. Я останусь, а там – будь что будет. Если суждено, значит, суждено. Я тебя держать не буду. Другим тоже не скажу. Я просто не хочу, чтобы тебя вот так же переклинило в худшей ситуации.

Родион поднялся со стула, сбегал в комнату, наскоро оделся и подхватил свой рюкзак. Дима посмотрел ему вслед с какой-то долей понимания. Когда за Родионом захлопнулась дверь, он шумно втянул в себя воздух и позволил телу расслабиться. Его всего тут же разбила тяжёлая дрожь. Желудок отяжелел и потянул его к полу. Про себя он подумал:

– Это я сейчас такой смелый, а там что из меня получится? Вдруг я точно так же, как он сейчас, развалюсь и разноюсь?

Он не успел дать этим мыслям ходу – в кухню вошёл Серёжа.

– Чаёвничаешь, я так посмотрю?

– Вроде того, – усмехнулся Дима. – Со всем разобрался?

– Да, порядок. Завтра уже можем выезжать. План мы вроде наметили, нужно только у Шарапы будет спросить, куда нам всё-таки ехать. Он спит?

– А он разве спит? – искренне удивился Дима. – В смысле, ему нужно или как?

– Он вроде у Артёма сидел, читал. По крайней мере, когда я его в последний раз видел.

Серёжа ушёл в другую комнату. По квартире распространялся звук шагов. Сначала он был тихий, сдержанный. Застопорился на секунду, потом ускорился. Перешёл на топот. Через минуту Серёжа снова влетел на кухню.

– Саши нигде нет.

Растормошили Артёма. Он сквозь сон успел послать Серёжу к чёрту и даже немного дальше. В ответ тот крикнул ему в ухо: «Вставай, мы Шарапу проебали!» Сон слетел с него, как вечернее платье с выпускницы. Все быстро оделись и выбежали на улицу. Телефон Шарапы не отвечал.

Город погрузился в вечернюю дремоту. Изредка было слышно, как шуршат по дорогам машины, редкие тёмные фигуры двигались на горизонте. В округе Шарапы не было.

– И где мы его искать будем в такое время?

– Не быкуй, залезай в машину, – одёрнул Диму Артём, повернулся к машине и вдруг замер. Он чуть согнулся в пояснице, вытянулся вперёд, как будто надеялся что-то рассмотреть. Машина стояла чуть вдалеке и была полностью укутана в вечернюю тень. Артём секунд десять так постоял, потом резко потянулся рукой куда-то за пояс брюк. В его руке отсветом фонаря снова блеснуло что-то из чёрного металла. Он вскинул руку вверх.

Воздух разрезали два почти одновременных выстрела. От машины в испуге отпрыгнули и юркнули дальше по дворам две горбатые тени.

– Вот, теперь точно можем ехать.

xi

Есть всё-таки ещё в нашей реальности островки спокойствия, маленькие, тихие совсем. Не совсем тихие, наверное, но точно маленькие. Помню же, как пацаном ещё ходил сюда, в этот бар – ну, как пацаном, лет двадцать мне было. Странный год выдался – только начали тогда местные паспорта выдавать, а выдавали-то их по украинским ещё законам. Выдают в шестнадцать, потом меняют в двадцать пять. А мне как двадцать стукнуло, так они решили перейти на новые, российские. А их же как раз в двадцать менять, вот и сидишь, бегаешь по очередям, выжидаешь. Словом, ни день и ни ночь – безвременье, пустота.

Здесь за это время ничего даже не успело поменяться, а за окном вроде как изменилось всё и совсем. Может, это такой психологический защитный механизм – удерживать какой-то объект в абсолютном равновесии, в котором совсем ничего не происходит. Вру, наверное. Вон, флаг появился на стене – чёрный, с белым черепом в красном перекрестье. А может, это