Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

В животе холодеет. Скорее всего, не из-за какого-нибудь внутреннего чувства, а из-за забытых там ножниц. Или щипцов. Или ещё какой-нибудь хуйни.

– Ну ладно, это понятно. А собака чего взъелась?

– От чувства долга. Собаки – психопомпы, проводники мёртвых на тот свет, – задумчиво выпустил дым вверх Родион.

В голове свербит – дальше будет только страннее. Или страньше. Или даже чудесатее.

глава десятая

Машину едва удалось нормально завести во двор. Дороги были похожи на испещрённое прыщами лицо подростка. Кое-где это были старые ямы и колдобины, а кое-где асфальт был посечён совсем свежими прилётами. Следы от них напоминали растяжки на коже – протяжные, неровные, со рваными краями. Было видно, что где-то зацепило совсем немного, так, краешком расчертило по земле и полетело дальше, чтобы уткнуться в стену. Где-то они входили почти под прямым углом. Там – разрытая ямка, сантиметров на семь – десять в глубину, и короткий расширяющийся след. Справа, у самого входа в подъезд, среди разрытых клумб, торчала металлическая труба с топорщащимся хвостовиком. В ответ на вопрос Родиона, не взорвётся ли она, Артём резонно заметил – если до этого не взорвалась, почему должна сейчас? Логично.

Машина встала у одного из подъездов, чуть поодаль от нужного. Дима потянулся рукой к кнопке ремня безопасности. Смотря куда-то в сторону, Серёжа пробросил ему: «Больше не пристёгивайся; если по нам будет лететь, то можешь не успеть выскочить, будешь с ремнём дольше возиться». Дима нервно сглотнул разраставшийся в горле ком. Вещи было решено оставить в машине. Кто тут украдёт, да и что у них воровать из машины? Одеяла и еду? Хэтчбэк коротко щёлкнул замками, блеснул фарами и замер. Дверь в подъезд оказалась открыта. Как, впрочем, и все остальные двери. Местный добрый тон: чтобы, если рядом начнёт прилетать, было куда спрятаться.

Торопливо поднялись на третий этаж.

Дверной замок дребезжал в нетерпении. Артём как будто пытался вдавить его посильнее в стену, может, так хозяин квартиры быстрее их услышит и впустит. Так продолжалось секунд тридцать. За дверью наконец послышалась возня, и она открылась.

– Не ждал вас так рано, – извинялся хозяин квартиры. Его звали то ли Роман, то ли Богдан, Диме как-то не запомнилось. По полусомкнутым глазам было понятно, что тот только что проснулся.

– Ну, звиняйте, – коротко сказал Артём, отодвигая плечом Романа-Богдана. Вслед за ним в квартиру протиснулись и все остальные. Пока Дима расшнуровывал кроссовки, хозяин дёрнул его за плечо и наклонился к уху, кивая на Шарапу:

– А шо ваш друг так херово выглядит?

– Так он мёртвый.

– А-а-а, ясно, – с пониманием протянул Роман-Богдан. – А я уже думал, простывший или шо ещё такое; может, ему лекарств каких-нибудь нужно?

– Да не, от такого лекарств пока не придумали.

Хозяин квартиры размашисто провёл рукой в сторону и указал на кухню, явственно приглашая отобедать. Артём от еды отказался: выматывающая дорога вымарала из него остатки сил, и он рухнул в зале на предложенной кушетке. По запавшим и почерневшим глазам можно было подумать, что он был готов рухнуть на пол коридора и по-ежиному засопеть, но он мужественно ковыльнул в комнату, припал на продавленный матрац и только после этого торжественно захрапел. Шарапа пристроился в стороне от него, распластавшись по-турецки и оперевшись плечом о подлокотник. Взъерошенную шевелюру облепил золотистый солнечный свет, и растрепущие прядки напоминали шероховатый нимб. В руках он держал какую-то книгу, которую успел стащить с полки в коридоре. Рудимент бывших хозяев квартиры: драная обложка с золочёными буквами. Соль земли.

Разделить трапезу согласились только Дима с Родионом. Второй – скорее из вежливости, первый – чтобы утихомирить порыкивавший от нетерпения желудок. Артём успел сказать, что Роман-Богдан последние пару месяцев дом практически не покидал. Это было заметно и по его голым глазам, полным бурлящей отрешённости, и по скудному обеденному набору. Разогретая каша с тушёнкой, хлеб, обжаренный на майонезе. Почему-то именно на майонезе. Родиона передёрнуло. Всё было еле тёплым, хлеб успел размякнуть. Дима заметил, как у Родиона дрогнуло горло, когда он пытался проглотить очередную ложку еды. Внутренняя интеллигентность не позволяла отказаться даже от того, что вызывало неудержимые рвотные позывы. Хозяин квартиры успевал жадно проглатывать кусок за куском и параллельно глухо бормотать о чём-то понятном только ему. Слова скреблись в ушах фоновым шумом. Это было больше похоже на набор звуков. Извлечь какую бы то ни было семантику из них Диме не удалось.

Серёжа только проводил товарищей до дверей, а сам поехал разбираться с другими насущными вопросами. В этом путешествии он выступал стратегическим организатором: на нём были вопросы менее срочного и насущного характера, нежели на Артёме, но именно от них зависел исход всего предприятия. Он был единственным, кто мог бы быстро договориться о доставке груза и кто мог бы помочь организовать его беспрепятственную провозку до пунктов назначения. Все подобные вопросы он решал через отца.

Можно было сказать, что из всех пятерых именно Серёжа умудрился сохранить самую устойчивую связь с домом. В разговорах у других то и дело проскакивали фразы – дома не был полгода, год, два. Артём не вернулся ни разу с момента отъезда. Шарапа просто тактично уходил от темы. Серёжа же до определённого момента старался раз в пару месяцев навещать семью. Это не приносило ему определенного удовольствия. Правильнее было бы сказать, что после каждой поездки домой его поглощало единственное желание: больше никогда не возвращаться. К семье он испытывал сложные чувства – это было больше похоже на замкнутый круг наркомана. Больше никогда, потом ломка, короткая эйфория после возврата, потом отходняки. Серёжа любил свою семью, пусть эта любовь по форме чувства больше походила на астму, с короткими удушливыми нападками и спокойной жизнью вовне. Просто так иногда получается, что некоторых людей намного проще любить на расстоянии.

Любил мать – кроткую, сдержанную и культурную женщину, стоически терпевшую авантюрные выходки отца. Его самого, в общем-то, тоже, причём с ним постулат о расстоянии работал много более удачно. Отец ушёл служить ещё восемь лет назад, в первой волне, и с тех пор на службе находился беспрерывно. Поймать его дома было довольно трудно: службе он отдавал всего себя. Иногда даже слишком всего. Серёжа думал, что порой стоило бы и оставить немного на семью.

О своём незапланированном визите Серёжа решил никогда не предупреждать. Поймал увиливающий автобус. Ожидание встречи горячило, бередило кровь. На остановке купил у одиноко молчащей бабушки букет полужухлых полевых цветов. Спросил про себя, что же она здесь делает? Заместо людей по улицам почти везде гулял ветер, гоняющий весеннюю