Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

ты себе сам всё, Шарапа, придумываешь, психологические механизмы какие-то. Вот у тебя отличный, всё работает – умер, так домой и не вернувшись, а сам себе сказал: «Нет, не буду умирать. Не сегодня». А друзья с тобой носятся, как с писаной торбой, даже как с ребёнком. Мне вообще-то уже двадцать семь лет. Или двадцать шесть, это как посмотреть. И чего я нажил за эти годы? Стишков хреновых понаписал? Что-то в стиле:

нам светит андалузский сизый серп,

склоняя сонно голову седую,

балуют псы, шипит и лжёт напропалую

наследник генерала зет.

слегка он пьян, зарос он мхом

под серой бородой и за ушами,

на мочках ух, лениво двигает мослами,

глядит, как время ходит ходуном.

уснул джон донн, и гарнизоны

горячечно зубрят устав,

играют в вист, а подустав,

ховают по углам иконы.

и ночь глупа, как сотрапезник,

как плитка из метлаха недурна,

как поствечернего молчания стена,

посткоитального стыда скабрезней.

и сизый андалузский серп,

как пёс трухлявый взбеленится,

раскинет свет, породистые лица

оставив наши в пятнышках от верб.

Чувствую, как пальцы сжимают стеклянную банку на пол-литра, на дне бултыхается мутно-жёлтая жидкость с оседающей неплотной пеной. Ощущения, будто я таксидермическое чучело, набитое ватой – пальцы вроде мои, и ощущения даже мои, а всё равно всё как-то будто ватное. Только у пива вкус родной. Интересно, я его, правда чувствую или просто вспоминаю, какое оно было на вкус тогда?

– Дружище, ещё налить? – меня окликает бармен, круглолицый, с бородкой тростникового цвета и заляпанных прямоугольных очках. Мне всегда казалось, что такие носят или историки, или программисты. Бармену они как-то не идут.

– Давай, тёмного ещё пол-литра.

– Эк ты быстро пьёшь!.. У тебя там как, бездонный колодец вместо желудка?

– У меня там компактная вселенная. Многомировая теория, слышал о таком?

Бармен выпускает смешок через нос. Плотная, коричневая жидкость пенится, бурлит и наполняет банку, вырываясь из крана.

Жутко хочется пить. Язык, что твой наждак сто двадцатой фактуры, а слизистыми можно стены скоблить. Бармен одной рукой держит банку, другой хочет подкатить под неё бирдекель. Как-то успеваю выхватить банку у него из рук до того, как та коснётся картонной подставки. Выхватываю и залпом выпиваю всё содержимое. А какой смысл растягивать удовольствие. Жидкость проваливается в горло и куда-то вниз по запутанному лабиринту кишок. Банка звонко стукается о деревянную стойку.

Отряхиваю усы от нависшей пены. Раньше внутри от таких действий начинала звонко переливаться радость, звучали колокольчики или даже колокола. Сейчас же – ничего. Совсем ничего. С таким же звуком, как сейчас, вода спускается по водопроводным трубам после слива бачка. Пить хочется даже сильнее, чем до этого. Как будто чешется корочка на ранке, до которой не можешь дотянуться.

Бар гудит, как пятнадцатый ноктюрн Шопена. Не знаю, правда, насколько применим ноктюрн Шопена к бару, в котором на полную играет «Король и Шут», а несколько десятков людей сомнительного возраста и разномастной наружности чокаются полулитровыми стеклянными банками с пивом местного разлива. За маленьким столиком возле сцены сидит компания, человек пять-шесть, все – на те же пять-шесть лет младше меня. В тускловатом свете лица у них драматичные, как на картинах Рубенса. Свет чуть подёргивается, как от скачка напряжения, и мне мерещится, что с исчезающим светом они как будто становятся полупрозрачными, немного бесплотными. Надо проспаться. А то, боюсь, до вечного сна я могу не дожить – или не доумереть.

– Скажите, а вы историк или программист? – на выходе спрашиваю я бармена.

– Я? Музыкант. По образованию учитель. Русский и литература, – смотрит он мне в глаза, параллельно сдёргивая со стойки мою банку и поднося её обратно к крану. В движениях у него есть что-то одеревенелое. Не пьяное даже – пьяные двигаются с большим рвением, а что-то буратинистое, как будто тело его вытесано из цельного брусочка, а потом умело покрашено в человеческие тона. Перехватывая банку из одной руки в другую, он её роняет на пол. Звон стекла тонет в полутёмных разговорах и музыке. Он берёт из-за стойки ещё одну и принимается её наполнять.

Справа от меня клонит голову к стойке мужик с тяжёлыми глазами. Руки у него как-то свешены на шарнирных плечах под стойку, как будто он пытается что-то нашарить у себя в ногах. Вижу, как большим пальцем он энергично трёт носок своего ботинка.

– Камень попался?

– Да пальцы, сука, чешутся. Как будто комары по лету покусали, знаешь, – у него глубокий, гортанный голос. Таким только новобранцев на плацу собирать. Мат звучит не как интеръекция[2], а как часть его естества, нормальный знак пунктуации, разделяющий смысловые фрагменты предложения.

– Так может, вы отойдёте, разуетесь, почешетесь по-человечески.

Где-то в отдалении, за стеной звучит приглушённый свист. Через секунду он превращается в шелест, и я чувствую, как землю начинает слегка потряхивать. Бар утоплен метра на два в землю, вход через винтовую лестницу, но всё равно чувствую, как кишки или то, что от них осталось, начинает слегка перекручивать внутри меня. Хочу сказать “в животе», но не уверен насчёт их конкретного биогеографического положения прямо сейчас.

– По нам же не прилетит? – против своей воли спрашиваю я у бармена.

– Да даже если и прилетит, это всё равно раньше было бомбоубежищем. Может быть очень страшно, но в целом безопасно.

– Насколько безопасно?

– Ну, может прилететь прямо в дверь, но по нам ничего не попадёт. Хотя умереть всё равно можно, – всё это он говорит с непередаваемой долей обыденности, как будто это происходит каждый второй вторник месяца.

– Всё равно можно? Это как?

– Да прямо как я, – бросает он мне через спину, пока отмывает банки в мойке. Голос у него теряется, и я понимаю, что он мне всё это время напоминал – голос у него звучит, как шелест морской пены. Если бы у меня была такая физическая возможность, у меня, наверное, сейчас пробежали бы мурашки по спине. У живого меня точно – сейчас-то я уже успел пройти через столько, что меня вряд ли можно чем-то удивить.

– Поделитесь? Ну, и ещё пива можно? – он снова поворачивается ко мне, и снова моргает свет. Я начинаю видеть, как в полутемноте через него просвечивает стена и стойка с бутылками.

– Да было бы что рассказывать. Закрываю уже смену, последних посетителей выгнал, а тут как начали шарашить. И с каждым разом – бац, бац, бац, и всё ближе класть начинают. Ты не подумай, я сам-то не трус,