Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

пыль по воздуху, а бабушка знай себе сидит. Как монумент местной стойкости. В магазине усталый кассир пробил коробку маминой любимой “Стрелы». Влажное вечернее небо тяжело нависало над городом. В телефоне провибрировал и затих пропущенный звонок от Оли, жены. Связь была ни к чёрту.

Путь до дома – путанный, короткий. Если не знать, то и не найдёшь сразу. Нужно проскользнуть промеж двух покосившихся двухэтажек, юркнуть во двор по нетоптанной тропе. Обогнуть детскую площадку, спуститься ещё чуть ниже. Там начинаются девятиэтажки, а за ними прячется усаженный на землю частный сектор. Если не знать, между какими подъездами есть прощёлок, то придётся давать крюк метров на триста. Скромные, покосившиеся дома, подзаросшие осокой дворы, почти в каждом – яблони с наклёвывающимся цветом. Именно та, что стояла у Серёжиного дома, как будто торопилась обогнать всех – на ней уже распускались цветки смущённого белого цвета. Серёжа несмело постучал в дверь.

Мать молча плакала в его плечо. Дома Серёжа не был практически год. Лицо матери успело расчертиться новой сеточкой морщин. Её обычно моложавое лицо уже постепенно пересекало ту черту, за которой начинается старость – ещё далеко не согбенная, сгорбившаяся, но уже старость, отмеченная грузом усталости. Накинутый на голову платок придавал ей мученический вид.

Дом был окрашен гулящими ароматами готовящейся еды.

– Папа дома? Слышу, как будто наготовила чего-то.

– Да куда там, – голос её поскрипывал. Серёжа уловил в нём неизбежный трагизм.

– Приехал кто-то?

– Дядь Пашу отпустили на один день, вот решил к нам зайти сегодня. Завтра с утра обратно за ленточку уезжает.

Дядя Паша – для своих, для чужих или Павел Алексеевич, или товарищ полковник – был не самым старым, но самым надёжным папиным другом. В нём отражались и резонировали все самые яркие черты отца, только помноженные в сто крат. Такой же военный, такой же авантюрист. У него были глубоко посаженные узкие глаза и грудь, как кузнечные меха – так же широко и грузно раздувающаяся при вздохе. За восточную внешность и гортанный голос его так и прозвали – Варган.

Его можно было назвать человеком, заменившим Серёже отца. Можно было бы, если бы это было правдой. Он существовал для него на том же уровне, на котором существовал отец – фантомная фигура, властно присутствующая где-то на фоне сознания. Тоже иногда появлялся, помогал, наставлял. Иногда вместе с отцом, иногда без. Последние лет пять дядь Паша появлялся в жизни Серёжи намного чаще. В психологии это назвали бы проекцией – с собственным сыном у Павла Алексеевича отношения совсем не задались. Настолько, что тот несколько лет назад уехал из дома и больше там не появлялся. Весьма удачно подвернулся под руку Серёжа, сходный по возрасту, намного более покладистый по характеру.

Появление Павла Алексеевича Серёжа воспринял как большую удачу. Встретить отца в поездке он даже не рассчитывал, так что домой ехал скорее с сентиментальной целью. Но нужно было убедиться, уточнить, увидеть, что отца на месте нет – потом уже можно было написать, позвонить, попросить о помощи. Но Павел Алексеевич мог бы помочь в той же степени, и вот – сидит прямо перед ним, меланхолично нанизывает мясо на вилку. У Серёжи свело скулы от радости:

– Дядь Паш, какими судьбами? – Варган поднялся со своего места, машинально вытер губы тыльной стороной ладони и радостно взглянул на Серёжу.

– А вот и крестник наш объявился! Сколько лет, сколько зим! Я-то ладно, ты сам чего здесь делаешь?

– Да, дядь Паш, дело тут такое… Не хочу с такого начинать, но очень повезло, что вы здесь: помощь ваша нужна, – Варган в ответ вопросительно нахмурил брови.

– Выкладывай.

Серёжа наскоро слепил историю, склеивая полуложь с полуправдой – так и так, везём гуманитарный груз, нужно доехать до Мариуполя, нужны пропуска, разрешения, перечислил все бюрократические препоны и веселье на границе. Про Шарапу решил умолчать, решил, что так будет безопаснее. Всё-таки внезапно взявшийся из ниоткуда крестник с гуманитарным грузом, вдруг заявляющий, что везёт хоронить живого мертвеца – не самое привычное зрелище даже для самых стойких из нас.

Дядь Паша быстро отзвонил, куда надо, полуприказным тоном распорядился матери Серёжи распечатать какие-то документы, расписался, потом щёлкнул по горячей бумаге печатью, так удачно оказавшейся у него при себе. Потом дядь Паша рассказал про отца Серёжи, которого откомандировали куда-то в Мариуполь, – здесь он перешёл на шёпот, смотри, чтоб мать не услышала, совсем же перенервничает, ей нельзя. Серёжа, такой смелый с виду, внутри вдруг окаменел. Где-то в нём до этого ещё теплилась надежда, что в этот-то раз отведёт, отец окажется где-то подальше от всего самого страшного. Страх всё-таки уступил рассудку – возможно, так ему самому и будет спокойнее, он же себя изведёт мыслями о том, что он сейчас где-то не там, где должен быть. О своей собственной судьбе, ведущей его в том же географическом направлении, он переживал намного меньше.

Оправдываясь, что ему нужно бежать, что поужинать не успеет, он поблагодарил дядь Пашу, приобнял его на прощание, намного крепче обнял мать. Когда он закрывал дверь, то увидел, как у матери грустно блеснули глаза, как она сложила руки на груди и с укоризненной заботой сказала ему вслед:

– Ты-то куда, дурачок…

Родион лежал, подняв к потолку глаза, раскалённые бессонницей. Окружавшие его события вбили его в землю. Так вбивают костыли в шпалы, с глухим, тупым звуком. Никто же его не спрашивал, хочет ли он попасть в такую ситуацию. Никто его вообще ни о чём не спрашивал. Всё просто происходило, и всё. Родиону оставалось только занять выжидающую позицию, принять на себя роль молчаливого наблюдателя.

Как-то так течёт река, течёт себе спокойно, и никто её не трогает, пока вдруг хрясь – не ударит молния в какое-нибудь дерево, а оно себе обломится, упадёт и перекроет поток. Река потом постепенно иссохнет, обмелеет. Годков через пять не будет уже реки – останется прогалина, высохшая тропка.

Первые несколько лет он даже пытался бороться с происходящим. Потом понял – мир по меньшей мере немного больше, чем он сам, и своими силами он повлиять на него неспособен. Остаётся тогда даже не жить – существовать. Куда-то делся тот маленький мальчик с горящими глазами, остался надломленный парень. Как говорят по-английски, за пределами починки. В смысле сделать уже ничего нельзя. В голове он прокручивал воображаемые сценарии героических подвигов, завоеваний. В голове у себя он вообще казался намного лучше, чем есть на самом деле. Куртуазный рыцарь, конквистадор. А на деле так, рыцарёнок, паж-оруженосец. Непонятно только, за кем ему тащить все те копья и мечи. Сквайр без рыцаря.

По-идиотски как-то всё получается. Мысли растормошились и начали выуживать из закромов воспоминания, которые, как Родиону казалось, у него