Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

шевелюрой, статный, насколько палочная фигура может быть статной, отец, сияющая добротой мать. Возможно, этого всего и не было там изображено в таких деталях, но Дима считал детские эмоции, вложенные в рисунок, именно так. У отца в ногах отдыхала собака, а на заднем плане мирно шумел лес. Каждый персонаж был подписан стрелочкой – мама, папа, Шуша, я. В углу было неаккуратно выведено: «Стёпа, 8 лет». На обратной стороне покоилась такая же неаккуратная надпись: «Я теперь не знаю, где они. Если вы их увидите, напишите письмо, пожалуйста. Стёпа, 8 лет». В тишине Дима услышал, как Серёжа почти беззвучно шмыгнул носом.

xvii

Надо будет обратиться к психотерапевту потом, потому что невозможность спать нервирует меня пуще самого факта, что я уже не должен быть живым. И хитростное, одутловатое тело моё не даёт мне нормально отдохнуть. Интересно, на том свете есть психотерапевты? Хотя, будем честны, товарищи: я с ними смогу побеседовать только в том случае, если попаду в ад, ибо в другие места им путь закрыт волчьим жёлтым билетом.

Скрученный волоком комок куртки под головой слабо заменяет подушку. Зато сегодня тихо, удивительно тихо, громогласно и четырёхцветно тихо, не в пример последним нескольким дням. Это очень странная комната, куда нас откомандировали, я даже не и думал, что в такой захудалой захолустной школе может быть музыкальный класс. И Брамс, и Гайдн, и Римский-Корсаков со своей «Могучей кучкой» на стенах в качестве снотворного служат весьма посредственно. Ёрзаю, точно не могу найти подходящей позы для сна, и чувствую, как в животе перехлёстываются и кувыркаются внутренности. Тенденциозные у меня больно мысли. Здесь даже стоит какое-то пианино. Правда, без клавиш практически. Одна осталась – играет расстроенную «ля» в третьей октаве. Обезглавленный гимн музыкального стоицизма.

Чувствую, как застывают кости, а мышцы теряют былую упругость и подвижность. Как будто в вены вместо крови начали заливать быстро отвердевающий цемент. Пытаюсь двигать пальцами на руке, непослушными и шебутными – те еле разгибаются и сгибаются, занозят, словно в них напихали иголок.

Говорят, что у птиц лёгкие кости, потому что они полые внутри, и поэтому пернатые могут летать. У людей кости заполнены кальцием, поэтому нам летать тяжелее. Ну, или практически невозможно. С моими костями сейчас точно не полетаешь.

На локтях приподнимаюсь над импровизированной кроватью, с меня сползает тонкое флисовое покрывало, которое хоть как-то защищает от вечернего холода. А холод-то я вообще чувствую? Курить мне хочется, хотя я не могу; есть тоже хочется, как и пить; а всё равно не выходит. Может, и температуру я ощущаю только на уровне инстинкта, потому что привык, потому что парни вокруг чувствуют холод, а мне только поэтому и холодно. Одеревеневшие руки поднимают тяжелеющее тело. Сошёл и растаял зимний снег, влага пропитала почву, а в весенних заморозках земля снова промерзает до корней. Вот и я такой же.

Здесь и правда тихо, на удивление тихо, даже на горизонте не звучит ничего, что могло бы вырвать из этого блаженного ощущения безмерной безвременности. Наверное, здесь могло бы быть отличное место, чтобы остаться. В тишине издали только подрязгивает жужжащая лампочка накаливания где-то в толще коридоров, и бесконечным эхом скачет отражённая сто– и двестикратно нота «ля» на разбитом пианино. Измазанные сумерками стены залиты синюшной краской, а-ля грубая берлинская лазурь, и лезут по ним отплясывающие псевдотени от лунного света.

И луна сегодня яркая-яркая. Совсем полная, наверное. Я вряд ли оборотень, но всегда чувствовал, что во время полнолуний тело наполняет какая-то неестественная энергия, серебро, залитое в мои неполые, нептичьи кости. Гайтан под футболкой свербит на коже. Раньше свербел, сейчас, наверное, свербит тоже, а я этого не чувствую на самом деле или чувствую по бессмысленной инерции.

Тем чужероднее выглядит растекающийся градиентом по дверному проёму оранжевый свет, похожий на конденсированный солнечный сок, с мякотью, мягкостью. Он гайдамацким градиентом растекается по стене, утопая в берлинской лазури. Надо, наверное, проверить, что это такое, только тихо. Не в настроении я сейчас отвечать на будничные вопросы в стиле: «А ты почему не спишь?», не расположен к долгим разговорам и чаепитиям из пластиковых стаканчиков. Хочется немного помолчать и побыть одному. Выползаю из-под покрывала и на приподнятых носках подхожу к дверному проёму.

Свет струится откуда-то извне – из одного из соседних кабинетов. Дверей здесь уже нет. Местоназначение нашей двери определить несложно – ею заставили одно из выбитых окон, в которое пробивается скулящий ветерок. Второе окно проклеено скотчем, по всей науке, крест-накрест. В него прошмыгивает лунный свет и играет крупногабаритными тенями шкафов, панцирников двух кроватей (две кровати, два матраса – скромно, но удобно) и той самой приснопамятной двери.

Высовываю голову в коридор и вижу, что в одном из проёмов дребезжит, поигрывает мускулами тёплое свечение. Чутьё подсказывает мне, какие из половиц в коридоре могут быть самыми скрипучими. Слышал, что в древней Японии такое называли «поющие полы»: если встать на неправильную доску, она издаст характерный скрипок. По таким полам привычные к дому прислужницы ходили бесшумно, не тревожа покой хозяев. Смогу сегодня сыграть такую же, без сомнения, почётную роль незаметного, мышиного хозяина чужого дома? Эти полы тоже поющие, неясно только, какую песню они поют – затрапезную или заупокойную.

До этого внутри пуржило, как будто ныла вьюга, а сейчас пурга приспустилась, успокоилась. Как будто бы даже потеплело. Приближаюсь к источнику света. Аккуратно пропускаю глаза к дверному проёму, по миллиметру, чтобы не потревожить благословенный покой. Изнутри доносятся приглушённые, спокойные голоса. Один женский, уверенный, успокаивающий, другой – детский, на самом изломе юности, поскрипывающий, как несмазанная дверь. В голосе мальчика слышится затихающий страх.

– Хорошо, если у тебя когда-то был друг, пусть даже надо умереть.… – умиротворяюще, с ровной, богомольной интонацией читает женщина. Мальчик слушает с замирающей душой. Я пригибаю голову и вглядываюсь в комнату. На небольшой скамейке сидит женщина, прильнув к ней щекой, стоит мальчик, лет четырнадцати на вид. И вокруг несколько фигур, как будто расплывающихся, подрагивающих. Кто-то согбенно молится, кто-то просто стоит, несколько как будто окружили женщину с ребёнком и внимательно её слушают. Человек десять-двенадцать, всех не пересчитать. Взрослые, дети, придавленные к земле годами старухи. Когда свет подёргиваются, их контуры расслаиваются, немного изменяются, как будто их нарисовали неуверенной, импрессионистской кистью. На меня они не смотрят, но я чувствую, что они знают, что я здесь. Расслабленно дрожащий на лёгком ветру свет исходит из двух церковных лампад, подвешенных на вбитых в стены гвоздях. По центру, слева и справа от них висят три иконы – «Казанская», «Семистрельная» и «Георгий Победоносец».

глава восемнадцатая

Стук карбюратора чечёточным ритмом отбивался у Димы